Kynmarcher
Игрок
- Игровое имя
- Борзорми
- Статус
- Пропал
- Пол
- Женский
- Класс
- Историк
- Отыгрыш
- Эпизодический отыгрыш
- Дополнительные факты
-
- Это любимый персонаж автора.
- Реалм
- Sanctuary
Время сложно назвать рекой. Я бы его ассоциировала с полотном, по которому разбросаны хаотичные нити. И если одна нить выпадет из полотна - это не всегда значит, что время сломалось. Я знаю это лучше, чем кто-либо. Вернее, знала.
"Нет... Нет-нет-нет, что они делают?!"
Укутанная в тёплую, чрезмерно тёплую для объятых жаром войны Тёмных берегов, одежду, фигура человеческого вида наблюдала за разгорающимся конфликтом меж Альянсом и Ордой. Её бирюзовые глаза всматривались в укутанный дымом и смогом горизонт, за которым сиял ночными огоньками Тельдрассил. И именно в этот миг прозвучал залп. Сотни катапульт отправили раскалённые, горящие ядра прямиком в древо жизни, заставляя то вспыхнуть. Пара минут, и Дарнас был объят пламенем. Ещё несколько минут и древо лишилось той жизни, символом которой было. Такое... Чудовищное событие произошло за считанные минуты, пока фигура приходила в себя. Лишённая голоса, та пыталась что-то сделать. Её руки то и дело пытались подняться, дабы создать что-то, чтобы хоть как-то помочь тем, кто пылал в том древе. Но разум оной был непреклонен - это было нужно, это было то, что должно было случитьcя. Дерево медленно тлело, покуда резкий запах копоти расходился по всему северному Калимдору. Зарево пожарища освещало лицо укутанной не по сезону персоны - лишённое морщин, за исключением морщин от улыбки, узкий лик с достаточно острым подбородком. Подбородок разделялся от губ небольшой впалостью, а сами губы были искажены в гримасе страха и безысходности, что было совсем не к лицу наблюдательнице. Переливающаяся в глазах бирюза то и дело разбивалась о яркие красные языки пламени. Волосы трепал ужаснувшийся от раскинувшегося пламени мистраль, насыщенный ужасающей какофонией звуков и запахов. Ржаные пряди волос, отливающие в оранжевый, мельтешили перед лицом, но фигура этого уже не могла заметить. Где-то вдалеке, пытаясь покинуть на горящем гиппогрифе Дарнас, кто-то смотрел прямо на неё. И она это запомнила.
"Это должно было произойти. Это должно было произойти. Это должн-
Анна Уокер очнулась в таверне, где и жила последнее время. Рука самолично отправилась к прикроватному столику, хватая с него книгу и карандаш, задумчиво раскрывая книгу на одной из страниц. Карандаш под давлением руки записал пару предложений, которые Анна успела произнести.
"Эта путешественница оказалась свидетелем событий сожжения Тельдрассила, запечатлев историю в своих глазах. Её взор был направлен прямо на пожарище, источая ужасающий страх... Как же быстро улетучиваются сны."
Завтрак был чуждым для Анны, из-за её невозможности проснуться вовремя. Штормград был привычным местом с привычными звуками - где-то в отдалении солдаты то и дело снаряжались на войну с Ордой, гремели торжественные речи. За углом торговец предлагал купить сыр, а в подворотнях то и дело слонялись подозрительного рода личности. Стандартный маршрут - выйти из "Свиньи и свистка", пройти через мост в торговый квартал, повернуть на соборную площадь. Проходя через мост, Анна достала свои карманные часы, сверяя их с часами правой тюрьмы Штормграда. Хронометр вновь отставал на четыре минуты - как обычно. Большим пальцем левой руки Уокер нашла нужный винтик и подтянула его на ходу, двигаясь дальше по своему маршруту. Часы начали идти верно, но как она знала этот хитрый механизм и как почти не глядя справилась с настройкой, дева не задумывалась. Совсем скоро Анна достигла соборной площади. Жрецы и послушники то и дело принимали раненых под своды Собора, спеша оказать им помощь. А у фонтана было несколько лишившихся дома представителей народа ночных эльфов. Две женщины и один ребёнок. Уолкер приметила сразу одну весьма... Сложную вещь. Ребёнок просто сидел на скамье близь фонтана, смотря куда-то в ничто. До приюта оставалось совсем немного, но Анна решила остановиться. Вернее, что-то внутри указало ей на то, что стоит встать и начать наблюдать за этой картиной, что стоит хоть раз снять свои "розовые очки" и взглянуть на истину. Секунда, десять... И вот, Уолкер начала идти прямиком к этой группе беженцев. Вскоре Анна остановилась, а потом поняла, что уже говорит на дарнасском языке, тихо и ровно, не подсматривая в словари. Момент с началом разговора улетучился достаточно быстро. Слова о том, что даже в этой трагедии стоит двигаться дальше. Однако опустошённый взгляд ребёнка ответил Анне заместо слов. Время было неустанно, и персоне пришлось двинуться дальше в приют, то и дело оглядываясь на фонтан, пока он не скрылся из виду. Пройдя в приют и быстро сняв свой плащ, Анна проходит в класс.
"Доброе утро, дети! Сегодня у нас по теме... Сражение у мельницы Таррен. Орки были почти сломлены, у них осталось лишь три отряда ветеранов, наряду с двумя рыцарями смерти. Последние силы были брошены на защиту местного командира, Баллиранда Кривого Зуба, от сил Альянса Лордерона. Но к вечеру подоспевший отряд паладинов Серебряный Длани вынудил их отступить с позиций. Некоторыми историками, в том числе мной, именно это сражение считается одним из самых важных в сражениях Хилсбрада."
Хоть детям и была привычна личность Анны, её рассказ удивил старого воспитателя, что прильнул к двери класса и вслушивался в рассказы Уолкер. И тем не менее, прежде чем он задал вопрос, один из детей поднял руку.
"Да, Роберт?"
"Мисс Анна, а Баллиранд выжил?"
Лёгкая улыбка появилась на лице молодой учительницы. Рука тут же опустила книгу, которая, кажется, рассказывала совершенно иную точку зрения на события тех дней, и начала вещать, расхаживая по классу.
"Наши с вами современники считают, что Баллиранд прошёл вплоть до штурма Тёмного Портала, когда Нер'зул намеревался разорвать Дренор при помощи множества порталов. И тем не менее, его современники считали, что он погиб в той битве, из-за чего действительно случилось отступление. На самом деле оба варианта верны - Баллиранд, казалось бы, пал от клинка доблестного пехотинца Лордерона, однако то было лишь фикцией. После сражения он смог встать на ноги, но лишённый чести в обществе Орды, тот продолжил свои сражения уже как рядовой воин армии."
Роберт покивал, а Уокер продолжила рассказывать о битвах Второй войны. Урок прошёл плавно и достаточно неспешно, а когда пришло время собираться дальше в путь, воспитатель медленно прошёл в класс, сложив руки за спиной.
"Достопочтенная Уокер, мне довелось услышать ваш рассказ о событиях Второй войны, но ума не приложу, откуда вы всё это знаете. Сколько читал - нигде о Баллиранде никто не упоминал."
Анна не секунду замерла, а пальцы, листавшие страницы книги, остановились на предложении "...образом фигура командира орочьих отрядов была утеряна."
"Я была там."
Неловкое молчание поглотило класс. Воспитатель моргнул, раздумывая о том, как с виду двадцати-летняя учительница истории могла быть в Альтераке времён Второй войны. Уокер моргнула следом, и, расплывшись в смущённой улыбке, наконец, прервала тишину.
"То есть... Я имею в виду читала, простите. Очень подробные источники однажды довелось изучить. Вы же знаете, как это бывает, профессор. Иной раз книга написана так живо, что начинает казаться, будто ты уже на этих полях..."
Махнув рукой с лёгкой непосредственностью, что была присуща учителю истории, Анна продолжила собирать свои вещи со стола.
"Если хотите, я могу поделиться названием. Хотя, честно говоря, я не уверена где именно я её читала. Память на источники у меня немного избирательна."
Сообщив последнее с лёгкой усмешкой в адрес самой себя, Уокер начала покидать класс, совершенно не тревожась, словно забывчивость и витание в облаках - самая обычная черта её характера. Название учительница так и не вспомнила, в попытках наткнувшись на пустоту. Она решила, что этот труд был прочитан очень давно. Выйдя из приюта и успев застать уходящее за дома солнце, Анна решила вернуться к фонтану. Разумеется, те беженцы с Тельдрассила уже покинули соборную площадь, но что-то внутри вновь заставило её остановиться и присесть на скамью. Совсем скоро Уокер нырнула в быстрый сон.
Знойный Силитус разрывался войной. Войной Зыбучих песков, разумеется! Выжженный край разрывался сражениями с приспешникми Древних Богов - силитидами. Небольшая человеческая фигура разрывала дистанцию между собой и живой стеной из стали и плоти. Плечом к плечу, тысячи клинков, штандартов и голосов готовились к одной из важнейших битв Азерота. Напряжение разрывало воздух, покуда эта особа остановилась. Со стороны молодого гнома, что подошёл к ней, она была недвижимой среди всего хаоса вокруг - существом, стоящим выше всего мироздания, но при этом находящейся здесь - в эту минуту. Она была одета как все, кого могут назвать драконом - бронзовая накидка с драконьей физиономией на оной, лёгкая, но в тоже время крепкая роба, закреплённая поясом с часами. Наплечники были грандиозны - на них, словно были высеченные тысячелетия человеческой истории, пронизанные небольшими бронзовыми всплесками. Действительно, это существо имело право стоять в стороне и наблюдать за тем, как мир вокруг трещит по швам. И всё же гном был не из робких, а потому прокашлявшись в кулак, да отпив воды из своей фляги, он начал вопрошать.
"А-а-а-а... А как думаете, мы победим? С минуты на минуту кто-то из нас ударит в гонг и врата откроются..."
Фигура плавно спустила взгляд с армады Орды и Альянса, невозможной армады, слабо улыбнувшись гному, терпеливо сложив руки на поясе. Её голос был спокоен, но в тоже время доходил до гнома, не захлёбываясь в хаосе вокруг.
"Я не вправе делать догадки, мой юный друг. Но я знаю, что ваша отвага, ваша доблесть, направленная не друг на друга, а на общего врага, может переломить ход истории. Как тебя зовут?"
Гном робко подхватил свой меч покрепче, выпрямившись, словно перед ним стояла не какая-то рядовая служка Ноздорму, а он сам во плоти. Его голос был крепок, но всё же внутренняя дрожь давала о себе знать.
"Меня зовут Герберт Ремнестяг, я солдат Гномрегана."
"А меня зовут Борзорми. Но для тебя - просто Брии. Ступай, совсем скоро пробьёт гонг."
Гонг ожидал своего героя, ровно как и Варок Саурфанг. И вот, в назначенный час, фигура вышла на подъём, держа в руках легендарный артефакт - скипетр Зыбучих Песков. Тысячелетняя тишина прервалась ударом, что содрогнул землю. Сотни, нет, тысячи криков раздались, покуда врата, запечатанные тысячу лет назад открылись. Армия Калимдора открыла то зло, что, казалось, не должно было быть открытым. В тот день немыслимое количество героев и силитидов пало, но всё же героям удалось одержать верх. Выжил и Герберт, что перед отступлением взглян-
Веки Анны дрогнули, и мир вновь ожил в мягких золотистых цветах закатного солнца, что готовилось ко сну. Анна впилась своими руками в скамейку, лишь через пару секунд после пробуждения разжав, потянувшись к книге. И пусть неустанные молитвы, исходящие из Собора, как и солдаты, ступающие на корабли никуда не исчезли, на площади стало менее людно. Хрупкий сон уходил в небытие, но пару предложений о том, что в событиях второй Войны Зыбучих Песков участвовал Герберт Ремнестяг Анна успела записать в свои труды. Тихий стук ботинок о площадь белокаменного града не выбивался вплоть до того момента, как резко не оборвался.
"Эвелин?.. Эвелин Клиффорд?"
Бархатный голос, трепещущий от удивления, раздался в паре шагов от Анны. Подняв глаза, та встретилась взглядом с добрым взглядом немолодого мужчины. Его усеянное морщинами, словно шрамами, лицо, расплылась в улыбке, будто он увидел что-то из своей молодости, настолько прекрасное, что даже старость отступала прочь. Имя "Эвелин Клиффорд" стукнуло в груди словно что-то очень знакомое, что-то, может, из раннего детства? Старик держал в руках небольшой свёрток, а на его руке были причудливые часы. Они тоже казались чем-то знакомым для Анны.
"Простите, я... Нет, я Анна Уокер."
Мужчина поморгал, сощурив глаза, приложив свою левую руку на тронутую сединой бороду, почесав оную. Спустя несколько секунд, тот смущённо подмигнул уголками глаз.
"Простите меня, достопочтенная Анна... Вылитая она. Те же ржаные волосы, та же мягкая, чуть-чуть грустная улыбка. Эвелин, наверное вы её не знаете, из Западного края, часовщица... Моя коллега! Муж у неё, Эдвард, жив-здоров, слава Свету. А вы... Ох, обознался, видимо. Слишком уж вы похожи. Брюс, часовщик, к слову! Будем знакомы, Анна."
Анна протянула руку, но обнаружила, что уже держит его ладонь. Холодные, несмотря на тёплые Штормградские вечера, пальцы разжались сами, когда Брюс потянул руку обратно. Уокер ощущала, что внутри что-то щемило, что-то... Неясное до конца. Пожав руку старому часовщику, историк ответила слегка растерянной улыбкой, плавно покачав головой.
"Ничего страшного, бывает."
Брюс посмотрел на Анну ещё пару секунд, и ещё раз кивнув оной, словно ожидая ответный жест - ушёл прочь, спеша куда-то. Дева осталась сидеть на лавке, задумчиво смотря старцу вслед. Имя "Эвелин" медленно крутилось рядом с именем "Эдвард" в голове, оставляя за собой странное эхо, как будто это имя когда-то было важно, а теперь не было таковым. Холодные пальцы коснулись не менее холодной каменной скамьи, помогая телу подняться. Поправив свой плащ, Анна направилась дальше, ощущая лёгкий мистраль на своём лице. Следующим пунктом в распорядке дня, спешно ушедшего в вечер, стала королевская библиотека. Проходя вдоль Штормградских каналов, Анна заметила до боли банальную ситуацию - кошка залезла на дерево, и не смогла слезть обратно. Вокруг столпилась ребятня, желающая спасти бедную зверюшку, жалобно мяукующую в поисках спасения. Остановившись и перед этой сценой, Анна вытащила из внутреннего кармана своего плаща небольшой жезл с рубиновым наконечником. Лёгкие слова на талассийском раздались из уст историка, покуда как едва заметная магия отправилась к кошке, хватая её в свои объятия. Дрожащая кошка прижалась к ветке, но вскоре не могла сопротивляться и медленно поплыла прямиком на землю, где была уже подобрана восторженными детьми. Поблагодарив странную женщину в плаще, те убежали прочь, пусть кто-то и кинул в конце слова о том, что тётя-вошлебница, которые Анна приняла со смущённой улыбкой, что сокрыла усталость. Покрутив жезл в холодных руках, Анна вернула его на своё законное место. Крепость Штормграда возвышалась над городом в тихом величии. Флаги со львом развивались на ветру, покуда Анна входила в чертог короля Андуина Ринна, чтобы пройти в общественное крыло библиотеки. Там ей нужно было одно - карты Хилсбрада, на которых были отмечены старые тракты, которыми ныне никто не пользуется. Перерисовав оные в свою книгу, Уокер покинула библиотеку уже в практически кромешной тьме, разрываемой лишь огнями фонарей. Уютный гостевой зал "Свиньи и Свисток" встретил Анну привычным запахом жареной свинины и рассказами бывалых вояк и прочих пройдох, что каждый вечер проводили в этой таверне. Заплатив тавернщику за завтрашний день, Анна проникла в свою полутёмную комнату, тут же рухнув в кровать. Сон подкрался незаметно, между историей о Дробителе и-
В Западном краю светило мягкое сентябрьское солнце. Маленький домик у заросшей дороги был всё также спокоен, как и всегда. Ярко-жёлтая крыша сливалась с ярко-жёлтыми лугами, пока Эвелин Клиффорд работала в своём уголке дома, собирая очередные часы. Где-то в отдалении свист арбалетных стрел был не предвестником опасности, а напоминанием о синевласой дочке, приёмной дочке. Широкоплечий мужчина с добродушной улыбкой и мозолистыми руками от работы в братстве каменщиков и братстве "каменщиков" подошёл к женщине и крепко обнял её, поцеловав её в щёку.
"Снова часы, а? Не думала когда-нибудь перейти на заводные игрушки? Быть может, дочке нашей чего выдумали бы вместе."
Эвелин одарила мужчину лёгкой улыбкой, отстранившись от рабочего места и пройдя к окну. Юная, хилая девочка лет тринадцати спешно бегала от мишени и до мишени, тренируясь со своим небольшим арбалетом. Небольшое дерево стояло рядом, укутывая тенью девочку.
"Ей интересные другие игрушки. И не говори, что это не из-за тебя. Баюкать её на ночь рассказами о твоих "славных" днях у Ван Клиффа и историей о том, как мы друг-друга встретили было совсем не обязательно!"
И даже этот упрёк был в шутку, которая заставила двоицу посмеяться. Эвелин поправила свой костюм, который она обожала носить в доме, крепко обняв в ответ мужчину.
"Ну всяко лучше чем твои, эти... Книги о мурлоках-спасителях мира. Да я там даже половину слов не понимаю! Не знаю, чему ты учишь нашу дочь, но она так заворожённо читает эти книжки..."
Тем временем девочка вернулась домой, отворив дверь. Её сияющие в невозможных красках синевы глаза смотрели на родителей и с гордостью, и с искренней любовью.
"Мам, пап! Давайте я чего-нибудь приготовлю! А потом, пап, научишь как... А-а-а-... Ну то есть этих гадов туда-сюда! И мам, мы же поле-... Пойдём смотреть на звёзды ночью?"
Анна Уокер очнулась в таверне, где и жила последнее время, на сей раз не потянувшись к книге. Руки укрыли глаза, от чего-то прослезившиеся. Дева не знала, сколько так пролежала. Выйдя из "Свиньи и Свистка" чуть раньше своего обычного времени, она пошла другой, более странной и извивающейся дорогой, словно пытаясь запечатлеть в шаге каждый непройденный путь ранее. Закоулки старого города, помостки каналов Штормграда, сырная лавка, где Уокер взяла себе небольшой кусок сыра, мягкая трава квартала магов, посмертный памятник Вариану Ринну, и даже порт, где с мягким бризом готовились к отплытию корабли. Наконец, Анна вернулась на соборную площадь, где у приюта уже стоял старый воспитатель, сложивший руки за спиной.
"Впервые вовремя, мисс Уокер. Что-то случилось?"
Анна встала перед воспитателем, смотря ему в глаза. Невозможно было не заметить в глазах учительницы какую-то вселенскую тоску, которая разрывала её изнутри, пусть сама дева и не знала об этом. Этим утром Уокер проснулась с ощущением, словно опаздывает куда-то. И то было не обычное ощущение, которое приходило к ней из-за уроков. Это чувство не прошло даже здесь, на соборной площади. Решительный голос, настроенный на своё решение, наконец, пронзил обычные звуки соборной площади.
"Я не могу вести уроки в ближайшее время. Я намереваюсь отправиться туда. где сейчас кипит история. Только увидев своими глазами, можно действительно понять историю. Не по книгам или рассказам, только так."
Воспитатель нахмурился, но кивнул. Впрочем, в эти тяжёлые для Альянса дни многие считают, что их место на войне. Дети подошли позже, где их поджидала вечно-опаздывающая учительница. Когда все собрались в классе, Анна провела последний свой урок - не слишком длинный или затянутый, но тёплый, отвечая на все вопросы своих учеников. Потом же, когда время занятия начало подходить к концу, та наконец встала, подхватив с собой свою книгу.
"На этом наши пути расходятся, но я надеюсь, что не навсегда. Я хочу написать свою книгу, и мне нужно узреть то, что я должна написать. А пока... Слушайтесь своего нового учителя, но главное помните, что даже на самой тёмной странице истории всегда есть искорка света. Нужно только разжечь."
Анна обняла каждого своего ученика по очереди, прошептав им личные слова напутствия. Кому-то посоветовала почитать книжки из приюта, кому-то - никогда не отчаиваться. Что до маленькой ночной эльфийки - слов вновь не нашлось, поэтому Уокер обняла её крепко-крепко, надеясь, что и для неё настанет та "искра света", о которой учительница твердила. Когда дети разошлись, дева натянула на тело своё пальто, подхватила книгу и, не оглядываясь, зашагала в сторону порта, где уже собирались корабли в новые дали.
А в кармане тихо тикали старые часы, что отмеряли время и дальше.
Внешность:
Анна Уокер выглядит как обычный человек. Одетая всегда как учительница, укутанная в бежевый плащ путешественника, её тело выглядит совершенно нормальным. Она высокого роста, и, кажется, несмотря на это сильно не выделяется из толпы. На поясе закреплена увесистая пряжка, стягивающая плащ ремнём. Под плащом Анна носит рубашку с небольшой бабочкой, затянутой на шее. Лицо Анны вытянутое, с длинным подбородком, уходящим вниз. Между подбородком и губами, скованными зачастую в лёгкой меланхоличной улыбке, находится небольшая ямочка. Глаза у Уокер цвета глубокой бирюзы, широко распахнутые. Анна носит очки, небольшие, с розовыми линзами. Ржаные волосы, отливающие в ржаво-оранжевый цвет, собраны в пучок назад, открывая вид на самые обычные человеческие уши. Походка у Анны чуть неровная, левая нога время от времени даёт о себе знать, хоть это и не слишком заметно, если не смотреть специально. Руки Уокер всегда холодные, вне зависимости от погоды.
Борзорми - молодой представитель бронзовой стаи. Её чешуя обыденна для всякого дракона её выводка - глубокого жёлтого цвета, уходящего в бронзовый перелив. Спина существа усеяна чёрными пятнами, напоминающими окрас леопарда. Крылья у неё массивны, под стать своему размеру, что по сравнению с древними драконами весьма небольшой. Нижняя часть тела Борзорми контрастирует бежево-ванильным цветом и куда более объёмными чешуйками. Голова дракона вытянутая, солидная и крепкая. Голову увенчивают два яруса небольших рогов - одни идут вдоль ушей, а вторые, сразу над ними, устремляются вверх и слегка назад, создавая этакий крюк. Несмотря на общий, грозный вид пасти и выпирающих из нижней челюсти зубов, существо смотрит на своих собеседников преимущественно с пониманием и старается держаться наравне. Узреть этот облик - настоящая удача, ведь Борзорми привыкла скрываться в своём смертном обличии, лишь изредка используя свою истинную форму в тех ситуациях, где это вынужденное решение, либо среди тех, кому сама представительница бронзовой стаи доверяет.
Характер:
Анна Уокер, несмотря на фиктивность своего существования, является отдельной от Борзорми личностью. Учительница делает некоторые вещи инстинктивно, но не объясняет их себе. Порой, не может пройти ту сцену, которую все остальные бы обошли стороной, намереваясь помочь и исправить небольшую проблему, вставшую на пути. Иногда, она может поставить себе цель, и будет действовать исходя из неё до самого конца, несколько упёрто. Анна эмпат, она ощущает чужие эмоции, в основном отрицательные, и сама тянется к ним, дабы помочь или разделить вместе. И всё же её ограничивают её обязательства, что вынуждают порой бросить то, что кажется ей нужным, создавая в душе колкое ощущение. Сама Уокер считает себя избирательной к памяти - какие-то аспекты она знает точно, некоторые подолгу не может вспомнить. Порой, она с лёту запоминает имена, другие же улетучиваются в процессе разговора с собеседником. Она очень любит историю и считает, что эта наука должна существовать, и что в её силах эту науку развить для будущих поколений или даже для современников. Другие, пообщавшись с Анной больше одного дня, могут заметить её обширные и порой очень точные знания о тех моментах истории, где она просто не могла быть. Отдельные имена участников событий, интересные малоизвестные факты, рассказы, словно учительница сама была в тех историях... Одни могут посчитать это бурной фантазией и общением с теми, кто воочию видел проговариваемые события, другие могут думать о том, что Уокер знает больше, чем должна дева её лет, однако даже это нисколько не тревожит её.
Борзорми, несмотря на своё "исчезновение" в разуме, даёт свои плоды. Она любит мир и всех, кто его населяет. Она считает каждого жителя Азерота своим другом или, по меньшей мере, потенциальным другом, из раза в раз надеясь на лучшее, на что-то светлое внутри каждого существа. Борзорми сострадательна, но в отличие от Уокер её сострадательность осознана - она понимает, что пара нужных слов может сделать куда больше, чем может показаться. Она решительна и знает, что за свои цели нужно будет жертвовать, и если чем и придётся, так это собой. Она иронична, но в меру. Борзорми могла однажды пошутить, посмеяться над шуткой и в целом быть не слишком серьёзной, несмотря на свой статус по праву рождения. И всё же представительница своей стаи скептична к более древним драконам, считая их слишком отстранёнными от мира, который они однажды поклялись защищать, как защищать и тех, кто его населяет. В отличие от многих старых драконов, Борзорми считает самое понятие "смертный" неуместным по отношению к расам Азерота, ведь сама по себе смертность присуща всем, что уже успели показать Малигос, Нелтарион и Изера. Лишь когда разум отступает и инстинкты берут своё, в случае крайнего перенапряжения, она может назвать кого-то не по имени, а этим термином, за что долго будет извиняться и, возможно, не простит себя вовсе. Оставшись запертой в глубинах сознания Анны, Борзорми сильно скучает по своей смертной любви и по дочери, которые остались в неведении судьбы Эвелин Клиффорд, её истинного смертного обличия. И всё же существо, что знает о суровости времени и истории не может быть оптимистом всегда. Ожидание неизбежного - смерти её короткоживущих друзей и знакомых - вызывает в Борзорми либо страх, либо самовольную забывчивость о скоротечности судьбы. Борзорми редко кому открывается просто так, стараясь прочитать каждого своего собеседника, в надежде понять истинность намерений оного. Она стремится к иллюзорной концепции добра, субъективного, но зачастую смежного с теми, кому это добро несётся, порой смея даже переступить правила - в рамках приличия - дабы это самое "добро" было принесено.
Способности:
Анна Уокер парадоксальна в том, что знает и чему училась. Несмотря на то, что её сознание продумала всю историю взросления и попыталось объяснить большую часть знаний, а сама учительница никогда и не задумывается о некоторых вещах. Знание языков - талассийского и дарнасского, помимо всеобщего - она объясняет изучением в детстве трактатов о этих языках, общением с носителями и, в случае первого из языков, нуждой в использовании магии. Сама же магия объясняется обучением в академии Кирин-Тора уже после того, как тот взмыл в воздух. Несколько лет, продуманных в общих размытых красках, Уокер вспоминает как продуктивное время, за которое она смогла обучиться ряду базовых заклинаний из нескольких школ, не углубляясь в особенно сложные аспекты оных. Снаряды элементальной магии, чародейские стрелы, базовые понятия телекинеза, трансмутации, отречения и зачарования. Анна использует как проводник своих способностей жезл из тёмного дерева с красным кристаллом на конце, считая посохи слишком громоздкими. Особенно странным для наблюдателя со стороны является точное понимание времени, раскрывающееся исключительно в базовой настройке часов и внутренним "часам", благодаря которым Уокер ориентируется во времени достаточно хорошо и без хронометра. Некоторые способности кажутся для неё достаточно странными - как, например, умение сражаться с оружием ближнего боя вроде кинжалов, или, например, изредка пробивающееся умение рисовать, однако объяснение сама от себя Анна не требует.
Борзорми парадоксальна в том, что забыла Анна Уокер. Как представитель бронзовой стаи, ей доступна врождённая приспособленность к хрономантии. Такая мелочь как перемотка времени назад, ускорение времени вперёд, замедление скорости падения практически никак не выбиваются из арсенала продвинутого в хрономантии мага народа ночнорождённых. Однако, в отличие от тех, кто обучался этому сам, Борзорми обладает этими способностями с рождения и порой может обратить время против своего неприятеля. Так как драконы не просто так зовутся существами тайной магии, у представителя бронзовой стаи есть возможность использовать магию, но уровень явно не будет настолько же высок, как у представителя выводка Калесгоса. И всё же именно отсюда идёт умение Анны пользоваться магией, в более-менее приемлемых рамках человеческого народа. Борзорми умеет разбираться в часах, ведь около тридцати лет она скрывалась в облике часовщицы и понимает устройство механических часов, предпочитая магии свои собственные руки, которыми она и создаёт часы, обычно достаточно точные, чтобы их не требовалось заводить каждый день, проходя рядом с правой тюрьмой Штормграда. Как и любой другой представитель бронзовой стаи, она умеет перемещаться через время благодаря пещерам времени, хоть сейчас этот механизм несколько ослаб после того, как Аспекты отдали свои силы на борьбу со Смертокрылом. И, разумеется, как совершеннолетний дракон, Борзорми умеет изменять свой облик. Несмотря на то, что она всё это умеет - Анна не помнит то, что всё это часть её естества, оставаясь в неведении о истинном своём потенциале.
Хронология:
Борзорми родилась в восемьдесят третьем году до открытия Тёмного Портала, оставленная родителями в виде яйца за несколько часов до их исчезновения. Детство у неё выдалось обычным для представителя своей стаи - уход со стороны драконидов-нянек и уроки старших драконов. Тогда Борзорми переняла позицию более древних существ о том, что смертные существа ничтожны и мимолётны для тех, кому суждено прожить десятки тысяч лет, а от того совершеннолетие и день Облика ей дался нелегко. Выбирая между тауренкой и человеком, как самыми притягательными для неё самой расами, Борзорми спросила однажды совет у консорта своего Аспекта, Соридорми. И хоть история не запомнила чётких слов о том, что именно сказала спутница Ноздорму, в конечном итоге на вершине Храма Драконьего Покоя, под взгляды Ноздорму и прочих представителей от иных стай, Борзорми приняла облик человеческой женщины с длинными ржаными волосами и удивительными глазами - карими снаружи, медленно переходящими к центру в тёмно-зелёный. Но и после своего совершеннолетия Борзорми изучала мир, не покидая пещер и Танариса. Языки, коими стали всеобщий, талассийский и дарнасский, позволили в дальнейшем общаться с представителями Альянса. И вот, после того, как Вторая война прогремела, а Дренор был разорван и стал называться Запредельем, Борзорми нужно было отправиться в земли людей. Первоначально Эвелин Клиффорд- смертное обличие Борзорми - существовала в Лордероне, где действительно изучала часовое дело, хоть и не было желания слушать наставника, что не понимал время также, как она. Впрочем, сдружившись с Брюсом, часовщиком, Эвелин поняла работу часов и отправилась дальше в путь. Остановкой стал Даларан, где Эвелин Клиффорд изучала то, чем занимаются маги, чтобы в случае чего остановить ненужные эксперименты. Несколько лет Борзорми скрывалась под личиной ученика, и, за некоторое количество времени до того, как по землям Лордерона слухом прошла весть о Плети и чуме оной, Эвелин Клиффорд отправилась дальше в Штормград, что был достроен в белокаменный город, а Каменщики требовали от короля и дворян оплаты. Там же погибла и Тиффин Ринн, жена короля. И в один из вечеров прогулки по Западному краю Эвелин была поймана бандитами из новосозданного Братства Справедливости, что решили, что это представительница дворян, и что за неё можно потребовать выкуп. Они не знали, что для Штормграда Эвелин не являлась никем, а потому она осталась в долгосрочном плену, что не намеревался закончиться никогда. Именно тогда Борзорми начала понимать, что она, в общем-то и целом, не отличается от людей ничем, если смотреть со стороны смертности. Каждый день мог оказаться последним, каждая ночь могла прерваться перерезанным горлом или чем-то похуже. И всё же даже там, в той ситуации, она нашла отблеск света. Эдвард Клиффорд, по удивительному совпадению однофамилиец Эвелин, был её тюремщиком. Ранее каменщик, ныне - бандит, что просто хотел справедливости. Борзорми часто с ним говорила про мир вокруг, про то, что кровью не решить этот вопрос, про то, что в конце-концов Справедливость жаждет не справедливости, а наживы, о чём говорили появляющиеся в братстве выходцы из других смежных бандитских профессий. И вот, в один вечер Эдвард и Эвелин сбежали прочь из бандитского логова, подавшись в бега. Первое время было непросто - всё же, прихвостни Ван Клиффа считали Эвелин достаточно важным активом, а королевство трещало по швам из-за мягкотелого Вариана, ещё не подозревая о планах Престор. И всё же чемпионы Альянса справились с этой напастью. Ван Клифф погиб, умерев на глазах своей дочки. Круг не замкнулся, а превратился в спираль, уходящую вдаль, а братству уже было далеко не до разборок со старыми счётами. Тогда Эвелин и Эдвард поселились в отдалении от городов, на окраине небольшой деревни в Западном краю, где завели свою лавку часов. Спустя некоторое время Эвелин показалась рядом с куполом Даларана, куда прибыла по причине дрожи во времени. Там она обнаружила синеволосое дитя - полуэльфийку, что осталась единственным напоминанием о двоице магов, что экспериментировали со временем. Решив, что это дитя заслуживает права жить, Борзорми взяла её с собой в Западный край, где и назвала Мнемой. Невозможная семья из человека-каменщика, дракона бронзовой стаи и полуэльфийки с синими волосами жила дальше своей жизнью. Лишь изредка Эвелин исчезала из дома и возвращалась спустя некоторое время, обуславливая это продажей часов или иными отговорками, что были для Эдварда логичными. Однако по вечерам, когда Эдвард уходил спать, Борзорми рассказывала Мнеме истинную суть происходящего, находя в ней родственную душу. Так продолжалось долгое время, и даже нападение Пылающего Легиона не сказалось трагедией для дома Клиффордов, однако сожжение Тельдрассила внесло свои коррективы. Борзорми была отправлена по задачам в Зимние Ключи, где требовалось зашить ткань времени хрононитью, ведь иначе этот разрыв мог бы стать проблемой для... Будущего. Справившись с этим достаточно быстро, не ведающая о начале войны Шипов Эвелин оказалась на Тёмных Берегах, где видела сожжение древа жизни. Мольбы о помощи не прекращались очень долгое время, а Борзорми всё хотела спасти если не всех, то многих, однако не могла, ведь это было бы вмешательством с её стороны во время. Запах гари, зарево на весь горизонт и просто попытка осознать весь ужас ситуации привели Борзорми к тому, что на следующее утро она забыла, кем является. То был защитный механизм психики, пытающийся спасти существо от падения в хаос.Анна Уокер очнулась в Штормграде с полным пониманием своей судьбы - родившись в Лордероне, в детстве она застала падение королевства и чудом выбралась со своими родителями, что ныне обосновались где-то в руинах Андорала. Её искренняя любовь к истории обуславливалась логичными доводами - истории мелких деревушек, сожённых во время похода Плети были безвозвратно утеряны, и чтобы не допустить такого - следует изучать историю. После падения Короля-лича, Анна отправилась обучаться магии и истории в ныне парящий Даларан, и обучалась этим наукам вплоть до падения мана-бомбы на Терамор. Хоть обучение и не было окончено полностью, некоторые понимания о магии и истории она смогла заполучить, благодаря чему обучала детей в приютах по всему Королевству Штормград. Порой ей снятся странные сны, рассказывающие разные картины, которые не поддаются пониманию, однако сама Уокер не ищет им объяснений. Совсем недавно она некоторое время учила детей в Штормградском приюте, однако внутреннее желание изучать историю и помочь кому-то заставило её отправиться в более опасные земли, пусть не под стягами синего льва, но с пером и книгой.
OOC:
Борзорми - персонаж, существующий в состоянии диссоциативной фуги, ощущая и считая себя человеком под именем Анна Уокер. Личность Борзорми на момент старта игры за персонажа недоступна для проявления, потому что все упоминания Эвелин Клиффорд, Бронзовой стаи и Борзорми в целом не имеют для личности Анны Уокер никакого значения. Сюжет персонажа будет построен на существовании в этом состоянии и, в будущем, выхода из оного. По вопросам - kynmarcher.— Дамы, господа и прочие - сегодня перед вами предстанет история женщины, которая за период своего несуществования совершила большее, на что я бы могла рассчитывать... Вообще когда-либо.
Я уверенно развела руки в стороны, как и подобает хорошему оратору. Осмотрев собравшуюся публику, я определила в ней три пустых стула, шкаф с книгами и кружку чая, которая, тем не менее, внемлила мне больше прочих, и точно не из-за того, что находилась под угрозой исчезновения несколькими резкими глотками. Мой рабочий кабинет заливал лунный свет, а я позволила себе краткую паузу, чтобы сформулировать следующую мысль.
— Она прожила всего полгода, но успела оставить после себя больше, чем некоторые могут оставить за всю свою жизнь. Она была историком, учительницей, помогала Защитникам Азерот, спасительницей одной кошки и, судя по всему, не умела выбирать правильный чай. Видимо, это и стало причиной её безвременной кончины. Я-...
— Три часа, тридцать три минуты.
Медленно я повернула свою голову к дверному проёму, слегка приоткрытому. Мнема стояла там уже некоторое время. Точно сказать, сколько, я не могла, ведь была слишком занята своей благодарной публикой. Она, одетая в пижаму с мурлоками (до сих пор не понимаю, как я выбрала именно эту пижаму для неё), смотрела сквозь меня прямиком на настенные часы, что тихо отбивали такт. Стрелка слегка шелохнулась, покуда я вопросительно подняла бровь.
— Три часа, тридцать три минуты. - повторила она, а после слегка нахмурилась. - Уже тридцать четыре. То есть... Ну, то есть теперь уже тридцать четыре.
— Премного благодарю, Мнема. Без тебя все присутствующие совершенно потерялись бы во времени.
Наконец, взгляд её скрытых под очками в тёмных линзах глаз опустился на мою публику. К счастью, дома она носила более светлый вариант своих тёмных линз, а от того лёгкое сияние её прекрасных глаз пробивалось сквозь.
— Но здесь никого нет.
— Именно поэтому меня до сих пор не освистали.
— Ну... Ну да, наверное.
Она прошла в комнату, закрыв за собой дверь, прижимая к груди книгу, которую явно собиралась читать перед сном. Или, скорее, вместо сна. Я собиралась возмутиться последним, но она непременно напомнила бы мне о том, что я занимаюсь вещами похуже в этот час. Поэтому я улыбнулась, плавно перемещаясь к столу. На нём лежали вещи Анны Уокер - парадокса, несуществующего человека и просто... Хорошей личности. Дневник, стопка разрозненных записей, пустой конверт, волшебная палочка (а по-научному жезл), кольцо, которое они с Мирфлином сделали. Как и амулет с весьма замудрённой защитой. Первый из названных предметов был раскрыт на последней записи. Забавно, она ведь писала моей рукой. Почерк был знакомым, но... Не совсем моим. Она выводила буквы аккуратнее и не перечёркивала целые строки, когда считала мысль поглощённой "мыслежабами". В целом, она вообще редко считала свои мысли глупыми, откровенно говоря. Возможно, будь ей отведено немного больше времени, она бы сомневалась в себе примерно так же, как и я.
— А кто умер?
Инстинктивно, я прикрыла дневник своей ладонью, отчего мой "лунный парадный доспех для свершения великих подвигов" слышимо бряцнул пластинами.
— Никто.
— Ты сказала про безвременную кончину, мама. - Мнема посмотрела на пустые стулья, затем снова на меня.
— Это было художественное преувеличение.
— А потом сказала, что она прожила полгода.
— У тебя необычайно хорошая память, Мнема.
— Ты меня поэтому так и назвала.
— Справедливо.
Мнема подошла ближе. Я могла бы убрать дневник, перед тем как она увидит имя. Закрыть, спрятать в ящик или вовсе отправить в один из тех моментов, когда моя дочь решила лечь спать вовремя, а не читать книжки в пижаме (с мурлоками, это важное уточнение для этой записи) посреди ночи. В нескольких ближайших вариантах она просто пожимала плечами, возвращаясь к сути - я вернулась - и уходила, а в одном она спрашивала про этот проклятый всеми пантеонами дневник за завтраком при Эдварде, а в особенно неприятном исходе она ловко подхватывала дневник быстрее меня. Я едва коснулась потока, выбирая наименее катастрофический вариант из предложенных, когда Мнема поморщилась, а из её левой ноздри пошла кровь. Прости меня за это, Мнема.
— Мам... Не надо, пожалуйста. Я ещё даже ничего не узнала, а ты уже пытаешься понять, что произойдёт после этого?.. Это... Ну, нечестно, немного. Я и так в пижаме.
— Я лишь хотела подготовиться к тому, что будет дальше.
— Вот именно. Ты всегда "готовишься", а потом у меня почему-то уже нет неправильного ответа. Ну... То есть своего, вот...
Я отпустила вероятности, потенциалы и прочие забавные слова, определяющие параказуальность текущего момента, позволив им стать возможностями, которые и определяли будущее без моего внимательного, заботливого и совершенно никем не запрошенного вмешательства. Мнема не сразу убрала руку от лица, но всё же подошла к моему рабочему столу. Да, теперь мои буквальные скелеты в шкафу были у неё перед лицом, а убирать дневник было бы подозрительно даже для того, кто не ощущает своим телом хрономантию. Поэтому я медленно убрала ладонь, открывая аккуратно выведенное на всеобщем языке имя Анны Уокер. Мнема прочитала его, после чего перевела взгляд на мою руку, а затем перевела взгляд туда и обратно ещё несколько раз, в конце концов нахмурившись.
— Это... Писала ты?
— Не совсем. - призналась я.
— Но почерк твой. Только аккуратнее... Как будто, ну, ты выспалась, и писала не донесение, а записку, после которой встречаются перед конюшней.
— Откуда... Откуда ты знаешь, какие записки заканчиваются встречей за конюшней?
— Из книг. Там после таких встреч почему-то сразу начинается следующая глава.
Некоторое время я ошарашенно смотрела на Мнему, пытаясь вспомнить, в каком именно отделе нашей домашней библиотеки хранились книги, где встречи перед конюшней считались достаточно обыденными, чтобы не заслуживать отдельной главы с последствиями. Она же невозмутимо поправила очки и вновь опустила взгляд на дневник, будто только что поделилась со мной полезным наблюдением о нашей литературной композиции. Возможно, я опоздала с введением ограничений на чтение примерно на шесть лет и несколько особенно толстых скабрезных романов. И зачем я их только держу у нас дома за книгами по работе с камнем?..
— Я начинаю жалеть о том, что научила тебя читать, Мнема. Но в тоже время я рада тому, что ты сама не хочешь учиться читать на орочьем. Хотя литературы на талассийском будет тебе предостаточно, чтобы-...
— Ты всегда говорила, что книги помогают узнать новое, мама.
— Не всё новое необходимо узнавать именно тебе и именно сейчас.
— Уже поздно. Там было три тома.
Впрочем, веселью было жить недолго. Мнема перевернула несколько страниц, пробегая глазами по строчкам быстрее, чем я придумывала тезисы в сторону закрытия дневника. Я наблюдала, как менялось её лицо с любопытства на сосредоточенность и в конце концов в лёгкое недоверие. Она задержалась на одной из записей, пока я задумалась о том, что вещи Анны не вызывали во мне ощущения принадлежности к ним. Кольцо идеально подходило под мой палец, жезл привычно удерживался в руках, а страницы дневника пахнули теми чернилами, что предпочитаю я использовать, когда пишу... Что-то. И всё же каждый предмет казался оставленным той, кто однажды занял мою комнату, аккуратно заправил постель после сна и ушёл до моего возвращения. Я бы могла продолжить её мемуары, но я думаю, это было бы воровством. По крайней мере, именно так я объясняю себе происходящее в те редкие минуты, когда не называла Анну лучшей версией себя и не использовала её добродетели как удобный и безотказный повод чувствовать себя хуже. Тем временем Мнема подняла голову. Она больше не улыбалась, но и не боялась. В ней проявлялось настороженное терпение, с которым она обычно ожидала, что я запутаюсь в своих словах и случайно произнесу правду.
— Эта Анна... Она... Была тобой?
— Смотря что именно ты вкладываешь в понятие "была". Физически - несомненно. Метафизически вопрос несколько сложнее, а с моей точки зрения непрерывности личности и вовсе требует как минимум доски, мела, Профессора Профессора - обращу твоё внимание, это его имя - и терпеливой публики.
— У тебя уже есть публика, - Мнема посмотрела на три пустых стула. - Она очень терпеливая.
— И исключительно деликатная в плане подбора вопросов.
— Мам, я не про... Метафизику. Это ты полгода ходила, разговаривала с людьми, учила детей и... Ну, была другой женщиной?
— Боюсь, что сказанное именно таким образом создаёт несколько превратное впечатление обо мне как о человеке.
— Ну а как это ещё звучит? У тебя полгода внутри была другая женщина, а потом ты проснулась. Папе точно нельзя рассказывать это такими словами.
Я открыла рот, обнаружив, что ни одна из подготовленных речей не предусматривала подобной постановки вопроса, и с достоинством уничтожила остывший чай.
— Дамы и господа, трагедия личности превращена в крайне сомнительный семейный разговор.
Я уверенно развела руки в стороны, как и подобает хорошему оратору. Осмотрев собравшуюся публику, я определила в ней три пустых стула, шкаф с книгами и кружку чая, которая, тем не менее, внемлила мне больше прочих, и точно не из-за того, что находилась под угрозой исчезновения несколькими резкими глотками. Мой рабочий кабинет заливал лунный свет, а я позволила себе краткую паузу, чтобы сформулировать следующую мысль.
— Она прожила всего полгода, но успела оставить после себя больше, чем некоторые могут оставить за всю свою жизнь. Она была историком, учительницей, помогала Защитникам Азерот, спасительницей одной кошки и, судя по всему, не умела выбирать правильный чай. Видимо, это и стало причиной её безвременной кончины. Я-...
— Три часа, тридцать три минуты.
Медленно я повернула свою голову к дверному проёму, слегка приоткрытому. Мнема стояла там уже некоторое время. Точно сказать, сколько, я не могла, ведь была слишком занята своей благодарной публикой. Она, одетая в пижаму с мурлоками (до сих пор не понимаю, как я выбрала именно эту пижаму для неё), смотрела сквозь меня прямиком на настенные часы, что тихо отбивали такт. Стрелка слегка шелохнулась, покуда я вопросительно подняла бровь.
— Три часа, тридцать три минуты. - повторила она, а после слегка нахмурилась. - Уже тридцать четыре. То есть... Ну, то есть теперь уже тридцать четыре.
— Премного благодарю, Мнема. Без тебя все присутствующие совершенно потерялись бы во времени.
Наконец, взгляд её скрытых под очками в тёмных линзах глаз опустился на мою публику. К счастью, дома она носила более светлый вариант своих тёмных линз, а от того лёгкое сияние её прекрасных глаз пробивалось сквозь.
— Но здесь никого нет.
— Именно поэтому меня до сих пор не освистали.
— Ну... Ну да, наверное.
Она прошла в комнату, закрыв за собой дверь, прижимая к груди книгу, которую явно собиралась читать перед сном. Или, скорее, вместо сна. Я собиралась возмутиться последним, но она непременно напомнила бы мне о том, что я занимаюсь вещами похуже в этот час. Поэтому я улыбнулась, плавно перемещаясь к столу. На нём лежали вещи Анны Уокер - парадокса, несуществующего человека и просто... Хорошей личности. Дневник, стопка разрозненных записей, пустой конверт, волшебная палочка (а по-научному жезл), кольцо, которое они с Мирфлином сделали. Как и амулет с весьма замудрённой защитой. Первый из названных предметов был раскрыт на последней записи. Забавно, она ведь писала моей рукой. Почерк был знакомым, но... Не совсем моим. Она выводила буквы аккуратнее и не перечёркивала целые строки, когда считала мысль поглощённой "мыслежабами". В целом, она вообще редко считала свои мысли глупыми, откровенно говоря. Возможно, будь ей отведено немного больше времени, она бы сомневалась в себе примерно так же, как и я.
— А кто умер?
Инстинктивно, я прикрыла дневник своей ладонью, отчего мой "лунный парадный доспех для свершения великих подвигов" слышимо бряцнул пластинами.
— Никто.
— Ты сказала про безвременную кончину, мама. - Мнема посмотрела на пустые стулья, затем снова на меня.
— Это было художественное преувеличение.
— А потом сказала, что она прожила полгода.
— У тебя необычайно хорошая память, Мнема.
— Ты меня поэтому так и назвала.
— Справедливо.
Мнема подошла ближе. Я могла бы убрать дневник, перед тем как она увидит имя. Закрыть, спрятать в ящик или вовсе отправить в один из тех моментов, когда моя дочь решила лечь спать вовремя, а не читать книжки в пижаме (с мурлоками, это важное уточнение для этой записи) посреди ночи. В нескольких ближайших вариантах она просто пожимала плечами, возвращаясь к сути - я вернулась - и уходила, а в одном она спрашивала про этот проклятый всеми пантеонами дневник за завтраком при Эдварде, а в особенно неприятном исходе она ловко подхватывала дневник быстрее меня. Я едва коснулась потока, выбирая наименее катастрофический вариант из предложенных, когда Мнема поморщилась, а из её левой ноздри пошла кровь. Прости меня за это, Мнема.
— Мам... Не надо, пожалуйста. Я ещё даже ничего не узнала, а ты уже пытаешься понять, что произойдёт после этого?.. Это... Ну, нечестно, немного. Я и так в пижаме.
— Я лишь хотела подготовиться к тому, что будет дальше.
— Вот именно. Ты всегда "готовишься", а потом у меня почему-то уже нет неправильного ответа. Ну... То есть своего, вот...
Я отпустила вероятности, потенциалы и прочие забавные слова, определяющие параказуальность текущего момента, позволив им стать возможностями, которые и определяли будущее без моего внимательного, заботливого и совершенно никем не запрошенного вмешательства. Мнема не сразу убрала руку от лица, но всё же подошла к моему рабочему столу. Да, теперь мои буквальные скелеты в шкафу были у неё перед лицом, а убирать дневник было бы подозрительно даже для того, кто не ощущает своим телом хрономантию. Поэтому я медленно убрала ладонь, открывая аккуратно выведенное на всеобщем языке имя Анны Уокер. Мнема прочитала его, после чего перевела взгляд на мою руку, а затем перевела взгляд туда и обратно ещё несколько раз, в конце концов нахмурившись.
— Это... Писала ты?
— Не совсем. - призналась я.
— Но почерк твой. Только аккуратнее... Как будто, ну, ты выспалась, и писала не донесение, а записку, после которой встречаются перед конюшней.
— Откуда... Откуда ты знаешь, какие записки заканчиваются встречей за конюшней?
— Из книг. Там после таких встреч почему-то сразу начинается следующая глава.
Некоторое время я ошарашенно смотрела на Мнему, пытаясь вспомнить, в каком именно отделе нашей домашней библиотеки хранились книги, где встречи перед конюшней считались достаточно обыденными, чтобы не заслуживать отдельной главы с последствиями. Она же невозмутимо поправила очки и вновь опустила взгляд на дневник, будто только что поделилась со мной полезным наблюдением о нашей литературной композиции. Возможно, я опоздала с введением ограничений на чтение примерно на шесть лет и несколько особенно толстых скабрезных романов. И зачем я их только держу у нас дома за книгами по работе с камнем?..
— Я начинаю жалеть о том, что научила тебя читать, Мнема. Но в тоже время я рада тому, что ты сама не хочешь учиться читать на орочьем. Хотя литературы на талассийском будет тебе предостаточно, чтобы-...
— Ты всегда говорила, что книги помогают узнать новое, мама.
— Не всё новое необходимо узнавать именно тебе и именно сейчас.
— Уже поздно. Там было три тома.
Впрочем, веселью было жить недолго. Мнема перевернула несколько страниц, пробегая глазами по строчкам быстрее, чем я придумывала тезисы в сторону закрытия дневника. Я наблюдала, как менялось её лицо с любопытства на сосредоточенность и в конце концов в лёгкое недоверие. Она задержалась на одной из записей, пока я задумалась о том, что вещи Анны не вызывали во мне ощущения принадлежности к ним. Кольцо идеально подходило под мой палец, жезл привычно удерживался в руках, а страницы дневника пахнули теми чернилами, что предпочитаю я использовать, когда пишу... Что-то. И всё же каждый предмет казался оставленным той, кто однажды занял мою комнату, аккуратно заправил постель после сна и ушёл до моего возвращения. Я бы могла продолжить её мемуары, но я думаю, это было бы воровством. По крайней мере, именно так я объясняю себе происходящее в те редкие минуты, когда не называла Анну лучшей версией себя и не использовала её добродетели как удобный и безотказный повод чувствовать себя хуже. Тем временем Мнема подняла голову. Она больше не улыбалась, но и не боялась. В ней проявлялось настороженное терпение, с которым она обычно ожидала, что я запутаюсь в своих словах и случайно произнесу правду.
— Эта Анна... Она... Была тобой?
— Смотря что именно ты вкладываешь в понятие "была". Физически - несомненно. Метафизически вопрос несколько сложнее, а с моей точки зрения непрерывности личности и вовсе требует как минимум доски, мела, Профессора Профессора - обращу твоё внимание, это его имя - и терпеливой публики.
— У тебя уже есть публика, - Мнема посмотрела на три пустых стула. - Она очень терпеливая.
— И исключительно деликатная в плане подбора вопросов.
— Мам, я не про... Метафизику. Это ты полгода ходила, разговаривала с людьми, учила детей и... Ну, была другой женщиной?
— Боюсь, что сказанное именно таким образом создаёт несколько превратное впечатление обо мне как о человеке.
— Ну а как это ещё звучит? У тебя полгода внутри была другая женщина, а потом ты проснулась. Папе точно нельзя рассказывать это такими словами.
Я открыла рот, обнаружив, что ни одна из подготовленных речей не предусматривала подобной постановки вопроса, и с достоинством уничтожила остывший чай.
— Дамы и господа, трагедия личности превращена в крайне сомнительный семейный разговор.
Внешность:
Внешность:
— Ты сейчас будешь описывать себя или её?
Я уже собиралась ответить Мнеме о том, что вопрос сформулирован некорректно, поскольку внешность, в отличии от личности, не исчезает после особенно неудачного ритуала прорицания особо опасными техниками. Затем, я всё же заметила, что Мнема смотрит не на дневник, а чётко на меня. На ржаные волосы, кое-как собранные перед ночной репетицией, на очки, сползшие чуть ниже положенного, на глаза, что помимо послушного зелёно-кариевого паттерна получили ещё и бирюзовые вставки, на мешки под глазами, на лицо, которое с её точки зрения принадлежало всю жизнь её матери, а для нескольких десятков других людей ещё совсем недавно принадлежало такому феномену как Анна Уокер. Поэтому я благоразумно удержалась от лекции, по крайней мере, от её "дорассветной" версии.
— Себя, разумеется. Хотя, давай признаем, нам придётся смириться с некоторым внешним совпадением.
— Мам, ты выглядишь... Ну не очень смирившейся, вот.
— Я же дракон, Мнема. Наш род называет смирением всякое бедствие, которое мы не смогли исправить немедленно.
Сохранив на своём лице лёгкую усмешку, я задумалась дальше. Мой человеческий облик почти не изменился за годы, если не считать тех изменений, которые я вносила в него сама. Я всё та же высокая человеческая женщина с вытянутым лицом, острым подбородком и небольшой ямочкой под нижней губой. На самом деле это ловкий трюк - она достаточно приметная, чтобы меня могли запомнить, и в то же время достаточно обыденная, что не вызывает у моих собеседников вопросов о столь точном знании тех событий, что происходили задолго до рождения их предков. Разумеется, одно лишь непримечательно лицо не способно объяснить, почему его обладательница помнит о каждом имени в конкретном сражении, о котором большинство историков (скучаю по тебе, Анна) знает по трём обгоревшим страницам летописи на прото-всеобщем языке и крайне пристрастной балладе примерно на тех же языковых элементах. Для всего этого существуют образование, репутация волшебницы и часовщицы, ссылки на редкие источники и достаточно продолжительные рассуждения, после которых собеседник обычно забывает о своём вопросе. Люди охотнее верят, что перед ними чрезмерно начитанная женщина с отвратительной привычкой увлекаться собственным рассказом, чем дракон, присутствовавший при описываемых событиях. Ссылаюсь на то, что первая версия значительно меньше осложняет остаток их дня. Тем не менее, волосы Анна собирала аккуратнее, и мне нравится её решение сделать нашу причёску чуть короче, хотя уверена, что Мнема с волосами по шею точно этого не одобряет. Тем не менее, она действительно - я подчеркну это ещё раз - ухаживала за волосами лучше моего. Это уже исторический факт.
Возвращаясь до моих глаз... Когда-то я выбрала для Эвелин вполне убедительный, пусть и относительно редкий, оттенок. Это был карий цвет у краёв радужки, постепенно переходящий ближе к зрачку в тёмно-зелёный. После возвращения я обнаружила свои глаза полностью бирюзовыми. Вероятно, Анна считала именно такой цвет подходящим под себя, а облик сменился бессознательно. Исправить это можно было за несколько мгновений. Однако я оставила немного бирюзы, создав трёхцветный (и от того более нереальный) градиент в своих глазах. Этот оттенок становится более заметен, когда использую магию.
— Тебе нравится её цвет глаз? - спросила Мнема.
— Это наш цвет глаз.
Она слегка приподняла бровь, задумчиво разглядывая дневник.
— Но ведь только что он был... Ну, её.
— А внешность, дорогая моя Мнема, область с крайне подвижными границами собственности!
— Значит, нравится.
— Я не говорила ничего подобного.
— Но ты его оставила, пусть и в таком виде.
Разумеется, я могла бы закончить обсуждение, признав за дочерью логическую победу в споре, но подобное воспитание пагубно сказывается на подростках её возраста. Поэтому я поправила очки и продолжила изучать собственное отражение в окне. Под глазами лежат всё те же мешки под глазами, которые никогда и не были иллюзией - а результатом множества времени без сна. Анна, судя по дневникам, тоже спала отвратительно, но хотя бы умела превращать это в меланхоличную привлекательность. На моей физиономии это выглядит как предупреждение не доверять мне важных задач, решений и чайников. В остальном моё тело оставалось прежним - высоким, худощавым (хотя иногда есть желание попробовать себя в других амплуа) и несколько более крепким, чем можно ожидать от простой часовщицы из Западного края. Плечи у меня прямые, руки тонкие, однако привыкшие к инструментам и оружие. Мои ладони всегда холодны и эту особенность Эдвард объясняет плохим кровообращением. А я... Я и сама не знаю, почему мои руки вечно холодны.
Характер:
Характер:
Описывать собственный характер значительно сложнее, чем внешность. Подбородок, например, не способен возразить автору и обвинить его в предвзятости. Ну или напомнить о постыдных решениях, скинутых на "будущую версию себя". Поэтому я начну с того, в чём могу быть достаточно уверена - я сострадательна, решительна, любознательна и временами достаточно скромна, чтобы не продолжать этот список без крайней необходимости. Я люблю этот мир (и ты любила, Анна) и большинство тех, кто его населяет. Остальных я намереваюсь полюбить после обстоятельной беседы. А когда не получается... Я защищаю тех, кого люблю от меньшинства тех, кого не люблю. Я бы назвала это лицемерием. Анна, судя по оставленным записям и рассказам знавших её людей, была примерно такой же, с поправкой на то, что действительно любила всех. И, кажется, умела пользоваться этим гораздо лучше.
— То есть... Она была тобой, но... Ну, удачнее?
— Я предпочитаю выражение "улучшенная копия".
— Мам, ты опять называешь улучшенной копией женщину, которая полгода была у тебя внутри.
— Мнема.
— Я... Ну просто, ну... Уточняю, вот! Это всё ещё метафизика или уже один из тех романов, которые мне нельзя читать?
— Для начала, тебе действительно нельзя их читать. А во-вторых, метафоры не обязаны выдерживать подобные... Допросы.
— Там тоже обычно никто долго не выдерживает.
Я медленно прикрыла глаза, скрыв лицо в ладонях. Пожалуй, ограничения на домашнюю библиотеку следовало вводить не шесть лет назад, а примерно до того, как Мнема научилась самостоятельно открывать книги. Она ещё некоторое время смотрела на меня, ожидая, что моя метафора сознается сама и укажет где находится противоречие. Продолжать пришлось без её содействия. Анна помогала людям, потому что не могла... Не знаю, спокойно смотреть на боль. Она останавливалась у бедствующих, разговаривала с детьми, спасала кошек и отправлялась туда, где история пишется в том числе и ей самой. Во всём этом я узнавала себя - или, по крайней мере, ту версию себя, которую предъявляла всем вокруг. Однако Анна не знала, что должна делать. У неё не было указов стаи, тысячелетних правил, написанных кровью, и удобного перечня причин, почему однажды время трогать хорошо, а в другой момент это его расколет. Она просто видела проблему и старалась её решить. Это настолько восхитительно и так безответственно, что, кажется, может говорить обо мне чуть больше, чем мой личный перечень достоинств.
Я постоянно называю её лучшей копией себя не потому, что считаю Анну лишённой личности. Она была отдельным человеком, принимала собственные решения и оставила после себя жизнь, на которую я не имею права претендовать. Просто понятие копии позволяет расположить нас рядом, выявить сходства, отметить различия и получить достаточно стройную таблицу для сравнения. Если признать её улучшенной версией меня, можно извлечь из произошедшего нравственный урок. Я их всегда любила, особенно когда они позволяли не отвечать на менее изящные вопросы.
— Например, на какой?
Я оглянула Мнему уставшим взглядом, а затем обратила внимание на мной же уничтоженную пустую кружку, которая не могла мне более предложить поддержки или достойного пути к отступлению от этого вопроса.
— Например, почему для того, чтобы стать лучше, мне понадобилось перестать... Существовать?
Мнема ненадолго замолчала, чуть нахмурившись, что я заметила несмотря на её попытки это скрыть. Затем её взгляд медленно прошёлся от моего лица к дневнику и обратно. Этот знак я поняла заранее - эта особенная задумчивость предшествовала этой ночью чему-нибудь совершенно недопустимому.
— То есть ты исчезла, чтобы внутри тебя появилась женщина получше?
— Нет. Нет-нет, совершенно неверная последовательность слов. Во-первых, она не "появилась внутри меня", поскольку меня там в тот момент, по всей видимости, уже не было. Во-вторых, выражение "женщина получше" лишено всякой научной точности. В-третьих, если сейчас прозвучит хотя бы одно сравнение с твоими романами, домашняя библиотека будет закрыта, опечатана и перенесена в эпоху, где письменность ещё не изобрели, причём перемещена вместе с частью дома. Представь, как племенные люди будут удивлены!
— Я хотела сказать, что это странный способ работы над собой.
— Нет, не хотела.
— Хотела.
— Мнема, я видела выражение твоего лица. Для этого мне даже не потребовалось заглядывать в вероятности.
Она прикрыла рот рукой, однако слабого движения уголков её губ это не скрыло.
— А если серьёзно...
— Вот! Прекрасное начало. Очень редкое, спешу отметить, для этой ночи, его следует всячески поддерживать.
— Почему ты решила, что Анна вообще должна была сделать тебя лучше?
Я уже подняла указательный палец левой руки, подготовив объяснение о причинах, следствиях и прочем стремлении разумного существа извлекать пользу из наиболее трагических событий. Подготовил его мой разум весьма убедительно, превосходно и последовательно, с тремя примерами и одним особенно красивым сравнением. Проблема таилась лишь в том, что ни одна из этих вещей не отвечала на вопрос Мнемы.
— У каждого события есть причина, - произнесла я наконец.
— Причина... Да, но, ну то есть не обязательно урок для тебя.
— Разумеется. Было бы проявлением исключительного самомнения считать, что всё происходящее в мире каким-то образом связано со мной.
Мнема оглядела всё ту же публику - пустые стулья, шкаф, уничтоженную кружку чая и меня, посреди ночи репетирующую перед ними речь о женщине, чью жизнь я успела превратить в сравнительное исследование собственного характера.
— Хорошо, что ты так не считаешь, мама.
— Я ощущаю в твоих словах некоторую долю сомнения.
— Это была... Вся доля.
Способности:
Способности:
— Ты сейчас будешь перечислять все способы уничтожить время?
— Не уничтожить, Мнема. Внести ответственную, строго рассчитанную по всем таблицам и преимущественно обратимую поправку.
— То есть уничтожить, но длиннее.
— Именно поэтому хрономантии обучают не по твоим романам.
Наиболее очевидная моя способность досталась мне прежде, чем я научилась выговаривать своё имя на драконьем языке. Я чувствую течение времени и способна воздействовать на него. Замедлить падение чего-то, ускорить движение чего-то, вернуть что-то в состояние, в котором он находился несколькими мгновениями ранее, удержать мгновение несколько дольше, чтобы кто-то смог выйти из него сухим. Я могу смотреть вперёд, но это не предвидение точного будущего, не то, как представляют себе барды и поэты и прочие энтузиасты предопределённости, а во множество вероятностей и потенциалов, которые спорят между собой за право быть истинным в истинной временной линии. Иногда среди них можно найти безопасную тропинку, иногда лишь менее ужасный путь. Иногда я смотрю так долго, что начинаю ошибочно полагать, что имею право выбирать за всех остальных. Последнее обычно сопровождается кровотечением из носа у моей дочери, если она находится достаточно близко.
— Хорошо, что ты это записала.
— Я мысленно записала это.
— Чтобы потом исправить формулировку?
— Чтобы потом обстоятельно объяснить об обстоятельствах, что были исключительно обстоятельны.
Мнема молча посмотрела на меня, едва заметно нахмурившись.
— И чтобы не делать так снова, - добавила я.
Изменить время возможно. Мне бы хотелось сказать обратное, это бы избавило мою стаю от множества объяснений, а меня лично от нескольких особенно тяжёлых воспоминаний. Время меняется постоянно, оно нестабильно, но в этом и прекрасно. Кто-то опаздывает на корабль, стрела свистит в паре пальцев от уха, нужные слова успевает сказать кто-то и узор полотна становится иным. Подобные изменения время принимает без возражений, в большинстве своём. Нити смещаются и переплетаются вновь, а мир не подозревает о том, насколько он находился близко к иной версии самого себя.
— Тогда... Ну, почему нельзя просто вернуться и исправить что-нибудь важное?
— Потому что "важное" редко состоит из одного события. Это очень... Неприятная особенность важного.
Некоторые моменты действительно податливы. Их можно слегка подтолкнуть, и время примет правку без заметного влияния для всего полотна. Некоторые же становятся, как я это называю, узлами. В них сходятся слишком многие жизни, решения и последствия, что не позволяет выдернуть одно и оставить остальное в покое. Можно спасти солдата, что мог бы погибнуть в безымянной стычке, а время вплетёт его судьбу в свой узор. Но если попытаться вытащить из истории войну, смерть важного правителя или сожжение целого города, вместе с событием придётся вырвать всё, что к нему вело, и всё, что родилось после него. В лучшем случае возникнет иная временная линия. В худшем оба попытаются существовать одновременно, а это, смело могу заверить, производит на мир впечатление значительно более разрушительное, чем может показаться.
— А как понять, что то или иное событие и есть этот... Узел?
— Обычно уже после того, как кто-нибудь его развяжет и мир начнёт заканчиваться с временем параллельно. У хрономантии отвратительно устроена проверка ошибок, Мнема.
Есть и иные события, которые я называю замкнутыми. Ты в них возвращаешься в прошлое, чтобы что-то изменить, а потом обнаруживаешь, что именно твоё вмешательство всегда было частью истории. Предупреждение, которое когда-то услышал герой сказки, окажется сказанным тобой. Незнакомая фигура, мелькнувшая в дымой - всё ты. Предмет, однажды найденный на столе, был оставлен всё также тобой. В подобных случаях время не сопротивляется путешественнику. Оно ожидает, когда тот исполнит то, от чего пытался уклониться. Поэтому вопрос не сводится к тому, могу ли я изменить прошлое, потому что могу. Вопрос в том, переживёт ли мой замысел все остальные аспекты и не окажется ли попытка исправления частью того, что я собиралась предотвратить. Мы, бронзовые драконы, называем это охраной временных линий. Со стороны же это нередко выглядит как банальное бездействие, трусость или чудовищное равнодушие. Стоя перед Тельдрассилом, я и сама едва ли назвала бы это чем-то иным.
Помимо хрономантии, мне доступна и более привычная тайная магия - в основном в тех проявлениях, которые особенно полезны женщине, выдающей себя за образованную волшебницу и регулярно оказывающейся там, де мир вновь пытается уничтожиться. Защитные чары, зачарование, призыв элементальных снарядов, сотворение. Я умею принимать свой драконий облик и менять внешность моего амплуа, хотя не предпочитаю делать первое уже очень давно, а второе просто нередко оказывается ненужным. Наконец, я умею создавать и чинить механические часы. Последнее, вопреки мнению моих клиентов (к слову, я очень давно не работала над часами, надо будет исправить), не является разновидностью магии, и именно поэтому я этим навыком особенно горжусь. Время значительно приятнее держать в руках, когда оно механические, жужжит и сбоит, а сбои эти можно решить отвёрткой и капелькой терпения.
Мнема посмотрела на настенные часы, затем на разобранный механизм у края стола и, наконец, снова на меня.
— А когда, ну... Ты всему этому научилась, мама?
Я проследила за движением секундной стрелки.
— Полагаю, теперь нам действительно придётся начать с самого начала.
Хронология:
Хронология:
Ну что же... Начало является самой подозрительной частью любой автобиографии. Писец выбирает дату, ставит её в верхней части страницы и делает вид, что до неё ничего существенного не происходило. С драконами этот приём работает особенно плохо - следует ли начинать с появления яйца, с первого движения внутри или с того мгновения, когда юное создание впервые осознаёт, что окружающий мир может существовать и без желания немедленно поесть? Я предпочитаю в основном третий вариант. Он лучше задокументирован и значительно меньше зависит от воспоминаний, которые в то время обычно составлялись из песка, нескончаемого голода и чьего-то силуэта над головой.
— То есть ты собираешься начать с того, как тебя... Создали?
— Я собираюсь начать с моего появления на свет.
— Я просто хотела понять, насколько, ну... Подробно.
— Ни на песчинку уже упомянутого яйца.
— Хорошо, просто... Ну потому что в книгах происхождение детей обычно объясняют несколько иначе.
— Моя дорогая Мнема, драконья биология не обязана соответствовать твоей домашней библиотеке. Более того, после этой ночи домашняя библиотека вообще мало чему обязана соответствовать.
Я появилась на свет примерно за восемьдесят три года до открытия Тёмного Портала. Мои родители оставили яйцо на попечение стаи, а через несколько часов исчезли. Вряд-ли погибли, потому что доказательства их смерти я никогда не находила. Они просто перестали быть там, где должны были, оставив после себя меня и... Ряд вопросов, которые не подходят для детских ушей их творения. Это решение было, тем не менее, разумным. Оно же, как и большинство разумных решений взрослых, обеспечило мне несколько десятилетий самостоятельных попыток понять, почему о некоторых вещах рядом со мной говорят тихо или... Завуалировано.
— Ты искала их? - выдержав некоторую паузу спросила Мнема.
— Иногда.
— Это означает "да, но ты не хочешь рассказывать"?
— Это значит, Мнема, что некоторые поиски могут продолжаться достаточно долго, чтобы быть не занятием а отдельной чертой характера.
Впрочем, одинокой я не росла, разумеется. За мной присматривали дракониды-няньки и старшие представители бронзовой стаи, и, кажется, каждый из них был прекрасно осведомлён о том, какой должна стать юная Борзорми. Отдельно хочу выделить мою главную... Воспитательницу? Я не уверена, насколько это слово подходит. Варми была одним из немногих драконов, которые несмотря на свою древность оставались безмерно доброй и чуткой, в меру, разумеется, своей древности. Меня учили летать над песками Танариса, слушать перестукивания временных потоков, отличать естественные изменения от чужого вмешательства, и, разумеется, не задавать Ноздорму вопросов, на которые он уже ответил в будущем и не намеревается отвечать сейчас. Моё детство было спокойным... В меру. Насколько вообще может быть спокойным детство в месте, где за соседним проходом иногда-всегда идёт война, окончившаяся за тысячу лет до твоего рождения. Там же, в Пещерах Времени, мне объяснили устройство мира. Бронзовой стае было доверено время, следовательно, мы несли прямую ответственность за его сохранность. Короткоживущие народы появлялись, строили государства, сами сжигали их от скуки, возводили новые и исчезали прежде, чем иной дракон успевал привыкнуть к их названиям. Старшие не всегда говорили, что люди, орки или эльфы хуже нас. В этом не было необходимости, но достаточно было говорить о них как о чём-то мимолётном, нуждающемся в наблюдении и защите, но редко, очень редко - в равном разговоре. Я усвоила эту точку зрения довольно легко, в детстве всё же особенно приятно принадлежать к народу, который объявил себя мудрее всего мира - практически.
Всё же Варми выделялась на фоне других старших драконов не тем, что считала прочие народы Азерота равными нам. Не уверена, что в те годы подобная мысль вообще приходила ей в голову, хотя, учитывая, что она была осведомлена о том, во что я вырасту по одной весьма замысловатой причине - мы с ней встречались на тот момент, когда я была уже в более сознательном возрасте (а если говорить откровенно, для меня этот момент ещё не настал), она не выносила окончательных суждений о тех, с кем не разговаривала лично. Для древности вроде неё это было проявлением почти неприличной открытости, смею отметить! Когда остальные наставники, какой однажды должна стать Борзорми, она чаще спрашивала, кем Борзорми хотела стать сама. Ответы я давала слишком рано и слишком разные, преимущественно громкие и верещащие, а также плохо совместимые между собой. Я хотела стать... Исследовательницей временных потоков! Нет, защитницей стаи! Нет-нет-нет, я хотела стать консортом Ноздорму! Первым драконом, которому позволять не посещать утренние занятие после ночных полётов! Последние призвание Варми поддерживала меньше прочих.
— Консортом, это ведь... Ну, я имею в виду, не просто помощницей?
— Это почётное положение при Аспекте, Мнема.
— В книгах у почётного положения обычно есть ещё несколько обязанностей.
— В твоих книгах, - я выпалила моментально, как она закончила слово "обязанностей", - у конюха тоже есть несколько обязанностей, и ни одна из них не связана с лошадьми. Они не являются надёжным источником по устройству драконьих стай.
Мнема медленно подняла на меня взгляд. Её нахальная улыбка даже не скрывалась ладонью.
— Значит, ты всё таки их читала.
— Я проводила родительскую проверку содержимого.
— Всех трёх томов?
— Исследование обязано быть исчерпывающим.
Она же единственная не пыталась убедить меня, что исчезновение родителей было частью некоего великого замысла Времени. Когда я спрашивала о них, как подобается всякому ребёнку, лишённому родительской опеки, Варми отвечала, что не знает. Иногда она добавляла, что отсутствие ответа не всегда означает, будто ребёнку его намеренно не дают. Порой взрослые действительно ничего не понимают и лишь стараются выглядеть убедительно для младших. Это открытие нанесло моему представлению о старших драконах первый, пока ещё незаметный ущерб.
— Она была тебе вместо матери? - спросила Мнема.
Я задумалась. Слово было простым и самое главное что человеческим, оттого значительно более требовательным, чем все подходящие в мой разум определения.
— Варми... Была Варми.
— Это, ну, ну не ответ.
— Напротив. Просто в некоторых случаях имя точнее родства. Вот как Чуборми... Ха-ха, Чуборми...
Время шло и преимущественно вперёд с несколькими образовательными - и не только - исключениями. Я росла, училась, и постепенно приближалась к тому возрасту, когда молодому дракону позволяется выбрать смертный облик. К данному событию в стае относятся серьёзно. Облик должен был подходить владельцу, помогать ему коммуницировать с "короткоживущими" народами и желательно не вызывать дипломатического происшествия при появлении. Я рассматривала эльфийские черты, потому что они мне казались изящными, тауренские из уважения к размерам и даже некоторое время размышляла о дворфийском облике. Человеческую женщину я выбрала почти в последней момент. Не из особой любви к людям - тогда я ещё не успела приобрести ни единой любви к чему бы то ни было - ни из-за достаточного количества оснований. Просто люди были... Повсюду. Они быстро менялись, легко принимали странников с пути и обладали удивительной способностью объяснять странное поведение происхождением, образованием или дурным характером. Мне требовалось лицо, с которым можно наблюдать за ними, не привлекая лишнего внимания. Так появилась Эвелин Клиффорд - по началу часовщица и женщина с прошлым, достаточно правдоподобным, чтобы не пересказывать его каждый раз. В тот день я считала её удобным инструментом. Полагаю, это была первая из многих вещей, в которых я ошиблась относительно собственной жизни.
Первым местом, где Эвелин предстояло стать чем-то большим, чем удачно подобранным лицом, оказался Даларан. Выбор был вполне практичным. В городе волшебников женщина со странными знаниями, неправильными привычками и редкими магическими особенностями вызывает значительно меньше вопросов, чем в поселении, где главным проявлением колдовства является исчезновение соседской коровы. Даларан умел принимать необычное. Поначалу я собиралась лишь наблюдать. Изучить человеческую магию, привыкнуть к всеобщему языку, узнать, какие именно сведения может сообщить человек прежде чем её попросят назвать возраст, наставника и причину отсутствия в известных родословных города магов. Я посещала библиотеки, слушала лекции, спорила с магами, которые были младше меня на два, а то порой и три возраста, и постепенно обнаружила не сколько неприятную, сколько досадную вещь... Они совершенно не желали оставаться удобным предметом исследования. Они перебивали, жаловались, обижались, приглашали пить чай, возвращали одолженные книги с загнутыми страницами и могли потратить на спор о единственном примечании к заклинанию, которое никто из них не собирался применять. Часами я занялась там же. Сначала как частью человеческой биографии. Эвелин требовалось ремесло, достаточно сложное, чтобы объяснить её образованность и достаточно обыденное, чтобы не объяснять всё остальное. Затем я разобрала первые карманные часы, увидела, как одна маленькая шестерня движет прочие и поняла, что... Впервые держу в руках время. Оно не спорило и не желало уничтожить мир из-за неосторожной поправки. Оно иногда отставало, а иногда останавливалось, но всегда позволяло найти неисправность.
Даларан не сделал меня... Человеком. Подобное утверждение звучало бы красиво, но было бы откровенной неправдой. Он лишь впервые заставил меня признать, что жизнь прочих рас состоит не только из войн, правителей и исторических последствий. Между ними существовало куча всего, включая неудачные занятия и чужие письма. Однако даже тогда я всё ещё считала Эвелин ролью, которую смогу оставить вместе с городом. Потом я покинула Даларан и отправилась в недавно отстроенный Штормград, а конкретно в Западный край. Там я собиралась продолжить наблюдения, открыть небольшую часовую мастерскую и прожить среди людей ровно столько, сколько потребуется для выполнения задачи.
А затем я встретила Эдварда Клиффорда.
Впрочем, слово "встретила" придаёт произошедшему значительно больше добровольности, чем там присутствовала на самом деле. Уже в первый вечер человеческое общество обстоятельно оглушило меня, связало и доставило не куда-то, а в Мёртвые Копи. Полагаю, это следовало считать исключительно образовательным приглашением познакомиться с местными политическими настроенями. Меня приняли за женщину из Штормградской знати. Возможно, виноваты были моя речь, осанка или моя тогдашняя неспособность смотреть на человека, не создавая впечатления, будто я оцениваю продолжительность существования всего его рода. Объяснения о том, что я всего лишь странствующая часовщица, особенного успеха не возымели. В результате на моей спине появилось клеймо в виде перевёрнутого герба Штормграда, став напоминанием о том, что даже тщательно подготовленный облик не делает тебя неуязвимой для раскалённого железа. Я могла принять истинный облик, могла разорвать верёвки, разрушить половину Копей и оставить будущим историкам сложную задачу по объяснению того, почему в первые годы существования Братства Справедливости его участников внезапно съел бронзовый дракон. Однако я знала, что этого не произошло. Поэтому я осталась Эвелин и терпеливо ждала возможности выбраться, с каждым днём всё меньше понимая, является ли моё бездействие сохранением истинного временного потока или обыкновенной трусостью, которой я подобрала достойное название.
— Но... Ну то есть ты же знала, что выберешься? - спросила Мнема.
— Я знала, что братство продолжит существовать после моего пленения.
— Это не совсем то же самое, мама.
— Именно. Хронология обладает отвратительной привычкой сообщать о том, что мир переживёт событие и умалчивать, переживёшь ли его лично ты.
Эдвард был каменщиком и одним из первых членов Братства. Он присоединился к этому бунту не из любви к насилию и не из особенного желания поучаствовать в политической жизни королевства. Он строил Штормград, видел несправедливость по отношению к рабочим людям и верил тому, кто обещал всё исправить. Неудачно удачно попавший по голове Тиффин Ринн камень развязал бойню, что не стихнет ещё долгие годы. К тому моменту, когда появилась я, он уже начал осознавать, что между защитой обманутых строителей и похищением случайной женщины существует некоторое логическое расстояние. Это расстояние позволило ему приносить мне по ночам воду, ослаблять верёвки и уверять остальных, что эта пленница значительно полезнее живой и не слишком сильно искалеченной - ожидали выкуп. Поначалу я считала его исключением, которое подтверждает моё представление о смертных. Хороший человек случайно оказавшийся среди плохих, это была аккуратная и безопасная формулировка, не требующая пересмотра всей системы моего морального компаса. Затем Эдвард мне стал рассказывать о других членах Братства: о долгах, погибших родственниках, неоплаченной работе и ярости людей, которые однажды поняли, что стены не предназначались для них. Он не искал оправдания в том, что сделали со мной. Он отказывался позволит мне превратить их в удобную разновидность чудовищ без права на изучение их точки зрения. В одну из ночей мы решили, что оставаться там не можем оба. Эдвард освободил меня, я помогла нам пройти мимо стражи, а затем наш побег превратился в наглядное пособие о том, что Эдвин ван Клиф не любит увольнения без предварительного уведомления. Следующие годы сопровождались попытками нашего поиска, нападениями и несколькими ситуациями, в которых я была вынуждена обратиться к кинжалу и мечу, не прибегая к преимуществу в виде когтей и крыльев. Так я встретила своего однофамильца по имени Эдвард Клиффорд.
— И когда папа стал твоим мужем?
— Формально? Никогда. Мы не устраивали свадьбы. Спустя залечивание двух сломанных рёбер, восстановление мастерской, зиму и инцидента у ворот, он остался, а потом мы обнаружили, что называем друг друга мужем и женой.
— А когда вы начали... Танцевать?
— Твой отец отвратительно танцует.
— Я не про такой танец.
— Разумеется, ты не про такой, Мнема. Ты про тот, который твои книги используют, когда автору недостаёт приличных слов. А я говорю тебе о шагах, музыке и достойном расстоянии между участниками. Эдвард наступал мне на ноги и был уверен, что ошибку можно исправить, если продолжать двигаться с неимоверно серьёзным лицом.
— Значит, другой танец был.
— Дамы и господа, сейчас произойдёт чудовищное происшествие.
Тем не менее, Эдвард остался, мастерская стала нашей общей, а Эвелин я могла называть именем, которое я уже не использовала просто ради прикрытия. Годы складывались из заказов, коротких отлучек на участие в событиях масштаба покрупнее Западного края и всё более неубедительных обещаний самой себе однажды вернуться к прежней жизни. Затем появилась Мнема. Маленькая девочка среди остатков хрономантического опыта, оставленная родителями, которые попытались защитить своё чадо от времени при помощи самого времени и не рассчитали своих возможностей. Я обнаружила её когда выдвинулась проверять очередную хрономалию близь Даларанского купола. Я принесла её домой, собираясь приютить её до тех пор, пока не найдём правильное решение этой ситуации. Четырнадцать лет спустя я вынуждена признать, что поиски были недостаточно усердными. Дом, задуманный как временное укрытие двух беглецов, стал местом, где меня всегда ждали муж, не подозревающий о моём драконьем происхождении, и дочь, которая знала о них достаточно, чтобы помогать мне это скрывать.
— То есть вы так и не нашли правильного решения?
— Напротив, мы нашли его почти сразу, Мнема.
— Но всё равно продолжили искать, да?
— Мы не сразу поняли, что решение может по ночам плакать, отказываться есть кашу и впоследствии задавать матери вопросы о танцах.
— Значит, вы меня оставили не потому, что ничего лучше не придумали?
Я бросила взгляд на Мнему поверх очков.
— Ты... Ты и была тем лучшим, что мы придумали.
Она опустила взгляд на дневник. На сей раз без улыбки, хотя сложно было не заметить, как её пальцы сжали край страницы.
Мне потребовалось непозволительно много времени, чтобы заметить очевидное... Всё это было моей жизнью. Возможно, именно поэтому, когда сгорел Тельдрассил, моё бессознательное решило, что я могу ненадолго оставить её ради чего-то большего. Я отправилась туда как Борзорми, не сумела изменить произошедшее и исчезла, уступив место такому феномену как Анна Уокер. Полгода спустя прорицание Мирфлина слегка надорвало эту вуаль, а в дальнейшем что-то ещё подтолкнуло и к полному пробуждению. К сожалению, без её памяти. К счастью, она вела дневник, где то и дело проскальзывали некоторые элементы моей хронологии. И всё же я осталась с Защитниками Азерот, принесла клятву миру, которую бы и она могла принести, и получила ещё одну превосходную причину отложить окончательное возвращение.
— Ты собираешься уйти до того, как папа проснётся?
Я взглянула на часы - на все часы, что были в моём кабинете. Стрелки продолжали двигаться преимущественно вперёд, хотя был один экземпляр, что нёсся назад.
— Полагаю, - произнесла я спустя небольшую паузу, - именно здесь хронология должна оканчиваться . Потому что дальше мне не придётся рассказывать о своём выборе, а сделать его, Мнема.
Последнее редактирование: