- Реалм
- Sanctuary
– Есть глаза... но я Тебя не вижу...
Изможденный мужской голос с трудом выбирался из хрипящего горла. Однажды полный воли и силы, теперь он звучал едва слышно, но все еще находил мочи, чтобы день за днем повторять одну и ту же молитву.
– Отблеск сияния Твоего... жжет меня изнутри...
Рваные слова, гонимые последним издыханием, тонким эхом волочились по холодному мрамору пола, по которому расстилалось густое серое полотно. Ладан душил, обжигал ноздри и раздирал глотку: его воскурили не для трепетной просьбы, но ради отчаянной мольбы.
Горький дым окружил белокаменный алтарь. Сама судьба лишила его престола: неподъемная глыба, высеченная из скалы, теперь занимала сокровенное место. Неприглядный узор вязью терний и священных писаний тянулся по её свинцовой поверхности, но это был не рисунок жизни.
Это был орнамент смерти.
Монолитный гроб незыблемо стоял на храмовом постаменте. Для здешних людей он стал символом великой жертвы и невосполнимой утраты.
– Есть уши... но я Тебя не слышу. Гимны во славу Твою... звучат в моей голове...
Осиплый бас тяжело, но неуклонно продолжал, как вдруг сорвался, разбиваясь о намертво сомкнувшиеся зубы. Неровный мучительный оскал блеснул в тени истончившихся светлых волос, бывших густой гривой. Темные веки, прячущие глаза, зажмурились под рухнувшими в смятении бровями и задрожали. Большие ладони, на которых голыми утесами выпирали кости, добела стиснули гарду, серебряными крыльями венчающую толстое лезвие. Размытые силуэты бесчисленных свеч угадывались в блеске эльфийской стали. Они роняли восковые слезы, но лишь безмолвно наблюдали, как преклонивший колено больше не мог терпеть свои страдания.
Он слишком долго лгал, не чувствуя в душе ничего, кроме холода пустоты, сочащегося из зияющей раны. Несмываемым клеймом её выжег самый яркий Светоч прежде, чем навсегда забрать свое благословение.
– …Услышь мои мольбы… Небесный!
Неожиданно свирепый рык зародился в однажды необъятной груди молельщика.
– Даруй мне… прозрение! Ибо я… Твой смиренный слуга…
Но лишь обессиленному стону было суждено вырваться из-за исхудалых ребер. Глухой стук прокатился по святилищу – бледный лоб ударился о светлую плиту подножия. Длинные пальцы, избитые старыми ранами, судорожно зацепились за её трещины. С леденящим звоном безнадежно пал огромный клинок. Когда-то древние эльфы оставили на его кромке единственное слово – «Порядок». Крупное тело, от которого остался только немощный остов, неровно подогнулось, прильнув к самому полу. Под его бременем совершил свой последний полет араторианский орел: теперь пунцовая вервь держала на шее надломанную однокрылую птицу. С отчаянным воззванием загрохотало человеческое сердце, но оно недолго разгоняло стылую кровь: его тяжелое биение скоро стихло.
Мертвая тишина стала ему ответом.
Все было так же, как всегда.
Здесь больше не осталось надежды.
– Почему?..
Единственное слово, ставшее неслышным вопросом, сумели перебрать тонкие сухие губы, почти касаясь студеной алебастровой тверди. Один за другим неумолимо мельчали и тухли огни подсвечников. С ними умирала жалкая тень человека, не похожего на себя прежнего. Лишь ужасные глубокие шрамы – летопись боли, высеченная на спине – теперь напоминали о его судьбе – сражаться до самого конца.
Пока первый луч зари не коснулся алых витражей.
Чистый перезвон неуловимо родился не из колокола, но в нежном сиянии, неотвратимо нарастая. Колонны и своды, годами хранившие безмолвие, начали мелодично гудеть, словно струны незримой арфы. Тысячи молитв и обетов сплелись в единую песнь.
Но она не обещала спасения, когда Солнце распалило багряные стекла.
Хрустальный перелив больше не лелеял, становясь невыносимо громким, пока не ударил дребезгом в стенах собора, пронзая самые далекие капеллы и альковы. Мнимые вопли стенаний мучеников рождались в нестерпимом звучании, обращаясь в мрачный хор, разрывающий слух.
– Потому что ты слаб.
Пронзительным набатом среди испытывающей какофонии вдруг восстал безупречный глас и казался слишком знакомым. Мягкий, словно голос матери, он беспристрастным сонетом вершил жестокий суд.
Дрожащий силуэт несчастного, терзаемого звенящей пыткой, замер. Его очи медленно распахнулись, являя бессмысленный взор, тяжко пробирающийся сквозь застилающую пелену, чтобы наконец найти Его.
Диво, пламенем взошедшее на трон, которым стал погребальный гранит.
Рдяно-золотое свечение безжалостно слепило глаза и обжигало кожу, но вселяло благоговейный трепет. Ему было невозможно противостоять.
Не было нужды противостоять.
– Ты сомневаешься.
Эфемерные отзвуки гулом облетели стены храма. Они стали свидетелями приговора человеку, безропотно хранившему молчание: разомкнувшиеся уста не могли обронить и вздоха.
– Есть лишь одна причина, почему однажды ты увидел Чудо.
Былые образы проносились перед внимающим мимолетными белыми вспышками. Их скоро окропило червленым: это была кровь. Однажды далеко на севере её пролили братья и сестры, бесстрашно сложившие свои головы во имя Света.
Его Ярость позволила ему за них отомстить.
– Твоя ненависть.
***
Редкий властный клич разрезал морозный воздух. Широкая тень черных крыльев, торжествующих в небесах, стремительно проплывала по карминовым черепицам, прогоняя последние сумерки. Горный орел первым объявлял о восходе в своих владениях, пока не уступил зову благовеста: аббатство отворило свои двери.
Двери, которые уже оставляла позади высокая фигура.
Тяжелый стук меховых сапог, обитых железом, медленно, но ровно опускался на темный камень, вымостивший дорогу до священной земли: воин ступал непринужденно. Большой красный плащ, падающий в ноги, покрывалом опускался на мелкий снег, заметая крупные следы. Он вновь прятал под собой стальную ношу доспеха, но теперь ей было не согнуть ни плеч, ни спины.
Утреннее Солнце оторвалось от восточных вершин. Теперь никто не смог встать на пути его ясного сияния. Рубиновым огнем оно коснулось истертых лат, заставляя вспыхнуть их старую киноварь. Грузная поступь остановилась. С ней по долгому силуэту покорно легла громадная гильотина, плененная черными ремнями. Меченосец неторопливо поднял руку. Персты, укрытые плотной кожаной перчаткой, взялись за край широкого холста, таящего лицо, чтобы сбросить его вниз.
Болезненный облик обнажился в солнечном блеске, но его хозяин не склонил головы. Словно клятва, связывающая дух, теперь багровая лента опутывала его лоб и виски, став заревом голодного пожара, тлеющего в неустанных зеленых глазах.
Они встречали новый рассвет.
Изможденный мужской голос с трудом выбирался из хрипящего горла. Однажды полный воли и силы, теперь он звучал едва слышно, но все еще находил мочи, чтобы день за днем повторять одну и ту же молитву.
– Отблеск сияния Твоего... жжет меня изнутри...
Рваные слова, гонимые последним издыханием, тонким эхом волочились по холодному мрамору пола, по которому расстилалось густое серое полотно. Ладан душил, обжигал ноздри и раздирал глотку: его воскурили не для трепетной просьбы, но ради отчаянной мольбы.
Горький дым окружил белокаменный алтарь. Сама судьба лишила его престола: неподъемная глыба, высеченная из скалы, теперь занимала сокровенное место. Неприглядный узор вязью терний и священных писаний тянулся по её свинцовой поверхности, но это был не рисунок жизни.
Это был орнамент смерти.
Монолитный гроб незыблемо стоял на храмовом постаменте. Для здешних людей он стал символом великой жертвы и невосполнимой утраты.
– Есть уши... но я Тебя не слышу. Гимны во славу Твою... звучат в моей голове...
Осиплый бас тяжело, но неуклонно продолжал, как вдруг сорвался, разбиваясь о намертво сомкнувшиеся зубы. Неровный мучительный оскал блеснул в тени истончившихся светлых волос, бывших густой гривой. Темные веки, прячущие глаза, зажмурились под рухнувшими в смятении бровями и задрожали. Большие ладони, на которых голыми утесами выпирали кости, добела стиснули гарду, серебряными крыльями венчающую толстое лезвие. Размытые силуэты бесчисленных свеч угадывались в блеске эльфийской стали. Они роняли восковые слезы, но лишь безмолвно наблюдали, как преклонивший колено больше не мог терпеть свои страдания.
Он слишком долго лгал, не чувствуя в душе ничего, кроме холода пустоты, сочащегося из зияющей раны. Несмываемым клеймом её выжег самый яркий Светоч прежде, чем навсегда забрать свое благословение.
– …Услышь мои мольбы… Небесный!
Неожиданно свирепый рык зародился в однажды необъятной груди молельщика.
– Даруй мне… прозрение! Ибо я… Твой смиренный слуга…
Но лишь обессиленному стону было суждено вырваться из-за исхудалых ребер. Глухой стук прокатился по святилищу – бледный лоб ударился о светлую плиту подножия. Длинные пальцы, избитые старыми ранами, судорожно зацепились за её трещины. С леденящим звоном безнадежно пал огромный клинок. Когда-то древние эльфы оставили на его кромке единственное слово – «Порядок». Крупное тело, от которого остался только немощный остов, неровно подогнулось, прильнув к самому полу. Под его бременем совершил свой последний полет араторианский орел: теперь пунцовая вервь держала на шее надломанную однокрылую птицу. С отчаянным воззванием загрохотало человеческое сердце, но оно недолго разгоняло стылую кровь: его тяжелое биение скоро стихло.
Мертвая тишина стала ему ответом.
Все было так же, как всегда.
Здесь больше не осталось надежды.
– Почему?..
Единственное слово, ставшее неслышным вопросом, сумели перебрать тонкие сухие губы, почти касаясь студеной алебастровой тверди. Один за другим неумолимо мельчали и тухли огни подсвечников. С ними умирала жалкая тень человека, не похожего на себя прежнего. Лишь ужасные глубокие шрамы – летопись боли, высеченная на спине – теперь напоминали о его судьбе – сражаться до самого конца.
Пока первый луч зари не коснулся алых витражей.
Чистый перезвон неуловимо родился не из колокола, но в нежном сиянии, неотвратимо нарастая. Колонны и своды, годами хранившие безмолвие, начали мелодично гудеть, словно струны незримой арфы. Тысячи молитв и обетов сплелись в единую песнь.
Но она не обещала спасения, когда Солнце распалило багряные стекла.
Хрустальный перелив больше не лелеял, становясь невыносимо громким, пока не ударил дребезгом в стенах собора, пронзая самые далекие капеллы и альковы. Мнимые вопли стенаний мучеников рождались в нестерпимом звучании, обращаясь в мрачный хор, разрывающий слух.
– Потому что ты слаб.
Пронзительным набатом среди испытывающей какофонии вдруг восстал безупречный глас и казался слишком знакомым. Мягкий, словно голос матери, он беспристрастным сонетом вершил жестокий суд.
Дрожащий силуэт несчастного, терзаемого звенящей пыткой, замер. Его очи медленно распахнулись, являя бессмысленный взор, тяжко пробирающийся сквозь застилающую пелену, чтобы наконец найти Его.
Диво, пламенем взошедшее на трон, которым стал погребальный гранит.
Рдяно-золотое свечение безжалостно слепило глаза и обжигало кожу, но вселяло благоговейный трепет. Ему было невозможно противостоять.
Не было нужды противостоять.
– Ты сомневаешься.
Эфемерные отзвуки гулом облетели стены храма. Они стали свидетелями приговора человеку, безропотно хранившему молчание: разомкнувшиеся уста не могли обронить и вздоха.
– Есть лишь одна причина, почему однажды ты увидел Чудо.
Былые образы проносились перед внимающим мимолетными белыми вспышками. Их скоро окропило червленым: это была кровь. Однажды далеко на севере её пролили братья и сестры, бесстрашно сложившие свои головы во имя Света.
Его Ярость позволила ему за них отомстить.
– Твоя ненависть.
***
Редкий властный клич разрезал морозный воздух. Широкая тень черных крыльев, торжествующих в небесах, стремительно проплывала по карминовым черепицам, прогоняя последние сумерки. Горный орел первым объявлял о восходе в своих владениях, пока не уступил зову благовеста: аббатство отворило свои двери.
Двери, которые уже оставляла позади высокая фигура.
Тяжелый стук меховых сапог, обитых железом, медленно, но ровно опускался на темный камень, вымостивший дорогу до священной земли: воин ступал непринужденно. Большой красный плащ, падающий в ноги, покрывалом опускался на мелкий снег, заметая крупные следы. Он вновь прятал под собой стальную ношу доспеха, но теперь ей было не согнуть ни плеч, ни спины.
Утреннее Солнце оторвалось от восточных вершин. Теперь никто не смог встать на пути его ясного сияния. Рубиновым огнем оно коснулось истертых лат, заставляя вспыхнуть их старую киноварь. Грузная поступь остановилась. С ней по долгому силуэту покорно легла громадная гильотина, плененная черными ремнями. Меченосец неторопливо поднял руку. Персты, укрытые плотной кожаной перчаткой, взялись за край широкого холста, таящего лицо, чтобы сбросить его вниз.
Болезненный облик обнажился в солнечном блеске, но его хозяин не склонил головы. Словно клятва, связывающая дух, теперь багровая лента опутывала его лоб и виски, став заревом голодного пожара, тлеющего в неустанных зеленых глазах.
Они встречали новый рассвет.
Персонажи
Гильдии
Фоновая музыка
Последнее редактирование: