- Игровое имя
- Улътх
- Класс
- Зовущий волны
- Реалм
- Sanctuary
« Прошлой ночью Ты явилась ко мне во всем своём великолепии. Взирая на меня пустыми глазами, окруженная блистательным ореолом теней, ты вновь поделилась со мной своим благословением. Пред величием и ужасом этих видений я покорно склонил голову. Пал ниц. Очнулся лишь следующей ночью, в объятиях той, кому принадлежит моя душа и сердце. Скрываясь во тьме, теперь я прислушиваюсь к вою ветра и слышу зов океана. Отныне знаю что мне делать и где мой дом. На закате прошлой жизни Ты переродила меня. Даровала новые цели. Новый смысл.
Мне больно, что братья и сестры отвергали тебя столько лет. Не преклонились. Не увидели в тебе спасения. Они боролись, тянулись к воздуху, молили о свете, но ты ждала, терпеливо, как всегда. И когда их дыхание наконец стихло, ты приняла их в свои распростертые объятия, как принимаешь всех детей моря.
Помню, как меня окружали десятки свечей. Десятки тусклых огоньков. Делается нехорошо. Их яркий свет выжигает уставшие глаза. Жмурюсь. Ступни босых ног чувствуют что-то теплое и мокрое - кровь, о, она как чрево, полное жизни; как пасть, жаждущая свежего мяса. В ладонях - не моих, но и не чужих, держу ритуальный кинжал, совсем скоро вознося над бездыханным телом на алтаре.
Кровь льётся. Кровь течёт. Она струится по лезвию, красит чистый точно холст камень, уходит в воду, растекается алыми спиралями в твоей бесконечной утробе. Сердце вырвано из груди. Съедено. Мерещится собственное лицо. Он кричал… слишком громко кричал. Ты слышала его? Голос был таким звонким, таким чистым в предсмертных конвульсиях...
И брата плоть была так вкусна, что впервые я почувствовал себя... собой.
А меня ты слышишь, о Светлейшая? Ты слышишь, как сердце моё колотится, как лёгкие мои жадно ловят воздух, что уже не принадлежит мне? Я слышу тебя. О, я слышу тебя!.. В гуле прибоя, в хрипе ветра, в хоре тех, кто давно забыт сушей. Они шепчут мне твои имена, имена, что язык мой ещё не в силах произнести… но скоро… скоро…
Я пытался отвергать запретную истину, вот глупец. Но твой ласковый шепот сочится сквозь камни, сквозь плоть, сквозь мысли. Их не заглушить криком, не смыть черными слезами. Я видел их, тех, кто ушёл до меня. Их тела гниют в холодной пустоте, но их души… их души живут. Они смотрят на меня из тёмных провалов под волнами, из зияющих пастей древних расщелин. Они зовут меня.
Поглотив плоть, сотканную из самих звёзд, и пережив кошмары, став ближе к тебе, чем когда бы то ни было, провалился я в Затонувший Сон и пробудился лишь для того, чтобы ответить на зов.
И теперь я чувствую, как кости мои становятся хрупкими, как плоть стягивается на них, как что-то внутри меня меняется. Мне не нужно тело. Мне не нужны лёгкие, что горят от воздуха. Мне не нужна кожа, что трескается от ветра. Я хочу стать частью моря, как стали они.
Глаза мои всё ещё смотрят на этот мир, но он уже не настоящий. Настоящее - там, внизу, где холодно, где даже свет погибает, где плоть становится ненужной. Я вижу это место. Оно зовёт меня. Оно ждёт меня. Нас. Всех нас.
Ты взяла их, но это не смерть. Нет, нет… это рождение. Ты открыла им истину, что трещат в их пустых черепах. Ты сплела их голоса в песнь глубин, что никогда не смолкает. Я слышу их, даже когда сплю. Особенно когда сплю. Они тянутся ко мне. Их пальцы холодны, как камни на дне, и мне уже не страшно… мне почти… хорошо.
Прошу, забери меня, Ⲁзⲱⲁⲣⲁ. Пусть кожа моя сморщится от соли, пусть лёгкие мои наполнятся водой, пусть глаза мои откроются - по-настоящему откроются. »
Полное имя: Зовущий волны Улътх
Игромеханическое имя: Улътх
Статус: Жив
Активность: Эпизодическая
Раса: Человек
Возраст: 25
Народность: Долина Штормов
Класс: Жрец Моря
Верование: Матерь Волн
Отражение бледного света бездушной луны...
В блестящей водной глади океана завораживало его. На легкой ряби отражались безразличные звёзды - холодные, безучастные, мёртвые. Но он не поднимал головы, не обращал томный взгляд оливковых глаз на полотно угрюмого неба. Не желал видеть их пустые взгляды, не желал искать надежду там, где её никогда не было.
Сколько себя помнил Уильям, он неизменно возвращался сюда, на священное место, где суша заключила союз с морем. Ему хочется вновь почувствовать, как волны уносят тревогу в пучину, но ныне они лишь нервируют. Он не знал почему. Не знал, отчего в груди гудела тревога, почему мысли вновь и вновь возвращались к единственному вопросу:
"Когда сомкнётся Круг Звёзд?"
Тишина - тоже ответ.
Босые ноги лениво плетутся по песку, оставляя зыбкие, бесформенные следы, которые ветер тут же стирает, словно их не было их вовсе. Ночь холодна. Слишком холодна для того, на ком только белая рубашка и свободные брюки. И всё же ветер, пробирающий до самых костей, не гонит прочь.
Он давно бродит по берегу. Слишком тесно сплелись мысли с отчаянием, слишком глубоко проросли в сознании видения, чтобы простая, недовольная стихия смогла сломить его. Где-то здесь, среди тысячи крохотных песчинок, сокрыто то, что он ищет с самых юных лет. Или же не здесь? Может, нечто покоится там - в глубине, в абсолютной черноте, под водами, которые помнят больше, чем нужно?
На самом дне.
В непроглядном, бесконечном, манящим.
...А что костлявые пальцы вообще ищут?
Уильям не знает. Не помнит. Но отчетливо осознает необходимость происходящего - то наказ голоса извне, пусть и слышит в собственной голове.
Даже в сердце хаотичных мазков кисти, в окружении тусклых, но отчего-то таких ярких красок, Мать Волн заботливо направляет его своим шепотом. Вера в собственную правду соизмерялась разве что преданностью бездомной дворняги к подобравшему её хозяину, - так же непоколебимо и слепо. И это запретное ощущение, что ты особенный, всякий раз проносилось по исхудавшему телу волной: благовейный трепет, вызывающий порочное привыкание, пьянил ничуть не хуже рома. А дробящий душу холод, когда безмолвие охватывает собой всё, выплёвывал обратно на презренную сушу.
Первые несколько часов проходят бесследно, оставшиеся три мучительно застывают в мгновение, тянущееся в вечность.
И так всегда.
Сколько ещё придется возвращаться на этот тоскливый берег?
Прежде ему не доводилось находить этого очаровательного, острого мастихина. Тряпичной куклой мужчина рухнет на колени, ударившись так, что боль разошлась по всему телу. Пальцы сжимают рукоять мастихина, и, по наитию, с опаской поднимает инструмент на уровень глаз.
В узком лезвии дрожит отражение. Чужое. Пустое.
Из тусклой, царапанной глади на него смотрит нечто, что носит его лицо, но им не является. Серые, безжизненные глаза, смотрят в ответ. Он вглядывается. Долго. Неприлично долго. Так, как не полагается смотреть на самого себя. Отчаянно пытается отыскать в этих глазах хоть что-то.
И не находит.
Охваченный ужасом, возвращает мастихин морю - а оно выплевывает его, вкладывая в дрожащую ладонь.
Нет, нет, нет-нет-нет... это неправильно. Это не принадлежит ему.
Сквозь слёзы и страх вспоминаются слова наставника: «Смертным не должно оспаривать божественное. Дерзнувший противостоять волне утонет в море».
Но это не его грехи. Не его преступления. По крайней мере, Уильям пытается отчаянно себя убедить. Разве может он предать ту, кому посвятил свою жизнь?
Уста судорожно тараторят шепотом молитву. Воды отвергают её, и вместо речи из горла рвется кашель с кровью. От вида черной жидкости с бордовыми прожилками в своей ладони он хмурится, а потом высовывает язык и осторожно слизывает, пробуя на вкус. Гниль. Рвёт ещё сильнее. Настолько, что вот-вот и выплюнет собственные внутренности.
Очищение. Требуется очищение. Но как? Если только...
...не засучить рукава, позволяя лопатке лечь на бледную кожу исхудавшей руки, скользить по ней, словно кисть художника по чистому холсту. Под нужным углом её лезвие проникает глубоко, неспешно и почти нежно, разрезая плоть с любовной заботой. Совсем скоро ткань раздвигается, обнажая темную глубину, из которой с обречённостью хлынет алый ручей. Тёплая и вязкая кровь тяжело пульсирует в такт угасающему дыханию, а мир застывает в ожидании второго прикосновения.
И оно неизбежно случится. В этот раз лезвие проникает ещё глубже.
Он стоит на холодном песке, чувствуя ногами, как тот под ним жадно пьёт алые капли. Кровь стекает с запястий, а с них на дрожащие, но уже не от страха, а от приближающегося забвения, пальцы.
Ветер с моря ударит в нос солёной сыростью, смешиваясь с металлическим запахом. Волны зовут его, нетерпеливо натыкаясь на берег.
«Когда волны шепчут твоё имя, не смей отвечать».
Уильям делает первый шаг, и ледяная вода кусает лодыжки, пробираясь под кожу. С истомой наблюдает, как пена окрашивается багровым цветом. Шаг за шагом он смиренно идёт вперёд, оставляя за собой темные следы, которые вскоре сотрет беспристрастный океан.
Вода поднимается до колен, затем до груди, и с каждым мгновением её объятия становятся все крепче. Грудь сдавливает, дыхание сбивается, но он не сопротивляется - зачем? Одежда тяжелеет, липнет к телу, вьющиеся волосы прилипают к лицу, а в глазах уже нет ни прежней мольбы, ни сожаления.
Когда вода доходит до подбородка, он закрывает глаза.
Если море решило судить его за чужие грехи, без слов, без оправданий, без сожалений... широко расправленные руки, обнажающие душу, станут его первым и последним аргументом.
Хохот налетевших чаек всё тише, тише, и тише...
Кровавые волны наконец смыкаются над головой.
Он слышит, как кричат его имя...
И просыпается в холодном поту. Такой родной, и такой чужой голос ласково зовёт его, а он мычит что-то невнятное, пока ворочится в постели. Тусклое мерцание свечей из грязно-зеленого воска вопреки своей ничтожности бьет сквозь сомкнутые веки с такой силой, что хочется вырвать глаза и больше никогда их не открывать. Но он только прячет лицо в подушку, сворачивается в позу эмбриона и глубоко дышит, не сразу почувствовав, как чужие пальцы обманчиво нежно нырнули в копну отросших волос на затылке и до странного приятно, с силой натянули на кулак.
Она будила его только так.
Сгребала в твердую хватку не волосы, а дурные мысли.
То - малый жест, способный на многое.
Потустороннее пламя выхватывает разоблачающее: непристойный блеск в покрасневших мокрых глазах; непристойно вздернутый подбородок, заросший густой бородой; непристойно взрезающий кожу кадык тощей шеи - с тяжестью вверх, с легкостью вниз. И даже свет на отекшем лице лежал непристойно, будто гладил по острой щеке, целуя в лен виска. С каждым днём Ирен всё сложнее смотреть на брата без снисходительной жалости, потому трусливо отмалчивается, а иногда прячет её за горькой улыбкой, лишенной поджимающихся век. Прямо как сейчас.
— ...который час? — "Пол двенадцатого" слышит он в ответ, уткнувшись носом во внутреннею сторону ладони, выискивая в ней хоть немного покоя. Пять минут, десять минут, тридцать... а женщина так и будет бессильно наблюдать за тем, как простые движения даются мужчине с трудом. Она поможет поможет сесть на край кровати, поможет привести себя в порядок, но не поможет выбраться из тумана, в котором он теряется всякий раз, когда снится один и тот же кошмар.
Они встречаются взглядами. Ирен снова дарит улыбку, в которой бы хотелось утонуть, а Уильям томно смотрит на неё мутными глазами, и ровно четыре секунды выглядел потерянно, походя на как что-то живое, но забывшее, что должно быть мертвым. Улыбается в ответ, но выходит криво и неубедительно.
— Я уже успел забыть, — Настолько мягко, насколько позволяет охрипший голос рассказывает Уильям, завязывая узлы на воротнике белой рубахи. — Как малявками мы любили ночью сбегать из дома родителей на берег и дурачиться в воде.
Говорящая с ветром кивает мягко. В этом движении угадывается высокомерно-взрослое: «Врать нехорошо».
Но Ирен ничего не говорит, только утешающе касается бедра.
Конечно она верит ему.
— А я никогда не забуду, как медуза "поцеловала" тебя, — Негромкий смех украсит собой мрачное помещение с высокими потолками и религиозными фресками на каменных стенах. Зовущий волны зальется коротким хохотом следом, удручающе качая головой. Из-за этой глупости в далеком прошлом отец сделал строгий выговор, намереваясь пресечь подростковые шалости. Очевидно, что не получилось.
Руки меж делом сами находят темно-фиолетовую робу ордена морепоклонников и лениво просачиваются в рукава, чтобы затем натянуть на туловище, как вторую кожу, и крепко завязать пояс с компасом на толстой веревке. — Порой мне не хватает той безмятежности, — Без угрызений совести признается Уильям, обращая пустой взор куда-то в слабо освещенный угол комнаты.
Ещё несколькими мгновениями ранее эти сырые стены слышали добрый смех, а теперь внимали гнетущему безмолвию, от которого мужчине делается не по себе.
Поэтому, опомнившись, он в спешке собирает необходимые для скорых молитв оккультные мелкие вещи: свитки, отчего-то испачканные темно-зеленой краской, закрепит на той самой веревке и свесит вдоль подола; ритуальный кинжал с кривым лезвием и странного вида рукояткой языческой сущности привяжет там, где должны быть ножны.
— ...Спасибо, что разбудила. Старейшина собирает нас сегодня ночью, — Приговаривает тот, развернувшись спиной и отпивая что-то крепкое из скромной фляги.
Тишина - тоже ответ.
Это ощущение обжигающей волны, мерно омывающей своей нечестивой благодатью закостенелое тело, бесценно. Особенно теперь. Осталось только закусить мясом из звёздной плоти - великим даром моря. И он закусит. Щедро. Нет, даже не так: с жадностью, как если бы голодал неделю.
Завершив скромную трапезу, Уильям шагнул к выходу, но внезапно застыл, едва не оступившись. На пороге, отбрасывая длинную, угрожающе застывшую тень, высилась фигура - высокая, почти равная ему ростом, облаченная в схожие одеяния.
Шаг. Второй. Силуэт двинулся вперёд, и с каждой секундой воздух в помещении становился тяжелее прежнего, волнуя неясным, липким предчувствием чего-то нехорошего. А затем беспокойным голосом чужак задал свой один-единственный вопрос, отрезвляющий так-же, как адский жар медузы в детстве:
— С кем ты разговаривал?
Неловкое молчание давило на виски, комната вдруг стала пустой. Он резко вдохнул, вскинул взгляд - и тогда тень обрела знакомые очертания в зеленом пламени свечей.
Ирен.
К горлу подступает предательский ком. Моргнул, надеясь на ошибку зрения, но лицо женщины не исчезло. Оно было здесь - застывшее с выражением, в котором смешались волнение и тоска. Нечто важное, что не может быть озвучено вслух, застывает на его дрожащих губах.
Глаза, не веря себе же, продолжали цепляться за её черты, хаотично моргая, изучая, запоминая, словно видели её в последний раз. А затем, переведя дыхание, он с улыбкой достойной вменяемого душегуба с приговором о невменяемости невинно бросит:
— Сейчас поздно. Давай поговорим завтра?
И уйдет.
— Козёл, расскажи мне сказку, — попросила Антилопа, прижимаясь к нему боком.
Сложив ноги под собой, юноша расчесывает длинные, вьющиеся черные волосы, орудуя расческой ничуть не хуже хирурга, вооруженным скальпелем. А девочка, несмотря на приложенные старания, всё равно порой шипит от тянущей боли.
Молчал он долго. Слушал прибой за окном.
— Жил на высоких-высоких острых скалах черный козёл, — начал заговорщеским шепотом. — Пил дождь, жевал траву, слушал ветер. Но был он очень растерян.
— Почему он был растерян?
— Потому что море звало его.
— Разве море может звать? — глупо спросит Антилопа.
— Может, если хочет, чтобы ты утонул.
«Море пело ему во сне, как прекрасная сирена, нашёптывало слова, которых не знала суша. Оно рассказывало о тихой гавани глубоко под водой, о больших тенях, скользящих в глубине, о вымощенных тропах, по которым всегда можно уйти. И тогда козёл понял, как презренна ему суша.»
Антилопа вздрогнула.
— И что же он сделал?
— Каждый вечер он подходил ближе, — продолжил Козёл. — Стоял на самом краю утёса, где ветер был так силён, что мог бы сорвать с него рога. И слушал.
Антилопа покачала головой.
— Зачем? Разве суша не давала ему всего, что нужно?
Козёл положил свою голову на плечо и по-доброму улыбнулся.
— Как можно судить того, кто хочет вернутся домой?
Он повернулся к окну, хмыкнул, и стал наблюдать за волнующимися приливами.
— Но ведь Козёл не принадлежал морю, — настойчиво сказала та. — Разве оно заботилось о нём? Разве оно ждало его?
— Нет, — согласился ломанный бас. — Но он всё равно шел.
Антилопа обернулась по левое плечо, переглянувшись с Козлом.
— И что случилось?
А он отвернулся, тупя взгляд на старых, деревянных досок под ногами.
— У Козла была подруга. Черная, как он сам, антилопа. Она не слышала этих голосов, но видела, как он меняется. Как его рога блестят от крови, как шерсть становится грубой, как мутный взгляд уходит вглубь, туда, где не видно дна.
— И что она сделала?
Козёл виновато ссутулился.
— Звала его далеко с берега. Просила не уходить. Говорила, что море не любит его, обманывает.
— Он послушал её?
Козёл медленно покачал головой.
— Но Антилопа не ушла, — поспешит обнадежить Козёл. — Хотя она не могла спасти его, но могла стоять рядом, пока воды не заберут его навсегда.
Ирен почувствовала, как её руки задрожали.
— Потому что она его друг?
Уильям усмехается.
— Потому что она его друг.
И взъерошивает непослушные девичьи волосы.
— ...Эй!
Пу-го-тво-сти-везд... Пу-го-тво-сти-везд...
«Пусть голос твой достигнет утонувших звёзд; Пусть голос твой достигнет утонувших звёзд; пусть голос твой...» Уильям произносит эту фразу в унисон соратникам по вере, пока слова не сливаются в единое, невнятное слово:
«Пу-го-тво-сти-везд... Пу-го-тво-сти-везд...»
Одиннадцать фигур замкнули круг, их лица сокрыты капюшонами, а белый камень незнакомого алтаря, спрятанного глубоко под сводами морского храма, – безмолвный свидетель грядущего ужаса.
Через какое-то время Уильям начинает запинаться, уставшие голосовые связки лишь жалко подергиваются в такт песнопению других. Каждый возглас приносит страдания. Каждый возглас эхом отдается по этим жутким, сырым коридорам.
Он почти забыл, что на алтаре лицом вниз распростерлось корчащееся тело испуганного мальчишки, перехваченное кожаными ремнями. Для надежности, чтобы не сорвал ритуал.
Самый старший из жрецов поднимает руку и остальные замирают, замолкают, склонив головы. Убогая благодарность отпрыска Иларгая останется невысказанной, ибо он уперто вбивает себе в голову: «Как ветер поёт в парусах, так пусть боль твоя поёт океану».
Безликие силуэты по воле старейшины расходятся, освобождая пространство. Уильям отходит с ними, не сразу находя в себе силы посмотреть на жертву - это был Лиам. Ещё недавно они обсуждали перемены течения вод, а теперь его заклеймили инакомыслящим еретиком.
Если бы он только не ослушался заповеди, если бы не дерзнул узнать запретные тайны...
Слезы текут из налитых кровью выпученных глаз. Уильям неожиданно находит в этом очарование - алый просто восхитительно перекрывал белки и контрастировал с голубой радужкой.
Ему хочется утешить юношу, прошептать на ухо, что Мать Волн всё ещё не отвернулась и любит его. В сердце вспыхивает запретное искушение - сорвать жертву с неудобного каменного ложа, унести прочь от того, что должно свершиться и облюбовать, приласкать... но Уильям только улыбается, мягко, почти с сожалением, как родители улыбаются беспечным детям.
Ах, если бы ты понимал важность своей жертвы, то смеялся бы от радости, дурачок.
Долговязая фигура болезненно-худощавого человека, с головы до пят перемотанная черным, нет, фиолетовым, но не являющимся таковым от разбрызганной по нему крови, плащом, выступает вперёд.
Говорящий с волнами Рид.
Он тенью высится над алтарем и кивает, возобновляя глубинный хор, в середине которого обнажит ритуальный кинжал, широко расправив руки. Рид не поет, но молится за прощение и упокой заблудшего ученика. Отразившийся от пламени свечей блеск штормовой стали в полумраке - не начало конца, а яркий свет маяка, к которому стягиваются в тумане все, подобные ему.
«Пусть голос твой достигнет утонувших звёзд».
С холодном решимостью заносит оружие... и обрушивает его с безжалостной, чуждой такому слабому телу, силой. Лезвие впивается в поясницу связанного, пронзая плоть, сухожилия, кости. Раздается предсмертный вопль - пронзительный, дрожащий - тело дергается в лихорадочных судорогах, но ноги остаются мертвыми, предательски неподвижными, а мочевой пузырь опорожняется на алтарь.
Рид вдавливает пятку в промозглую плиту, наваливается всем своим никчемным весом, вгоняя клинок глубже. Глухой хруст ломаемого хребта вспарывает тишину, сливаясь с обезумевшим визгом. Визг... вой... мольба? Нечто большее, нечто неразборчивое. Из разверстой раны торчит позвоночник, обагренный черной, хлещущей фонтанами кровью.
Желчь подступает к горлу Уильяма и он со стыдом отворачивается, чтобы сдержать тошноту. Безликие братья и сестры, как один, поднимают головы и обращают полный безумного восхищения взор туда, где должно быть пасмурное небо.
Хвала! Хвала Великой Матери!
Крики Лиама заглушают все. Его звонкий, очищенный от порока чистый голос непременно громом разойдется по полотну угрюмого небосвода и достигнет дна мирового океана.
Охваченный неконтролируемым ужасом Уильям берет себя в руки - или он так думает, - и пытается вспомнить наставления. Не получается. На ум приходит только то, что всё это неправильно.
Или он неправильный?
Такой же...
Инакомыслящий еретик?
Уто-гре-же-ни... у-то... пает-пает... в ней...
Уильям плещет водой на алтарь жестом почти благоговейным - и она с шипением разошлась, как вино. Он начал тереть - медленно и тщательно, будто совершал очищение, и в то же время - осквернение, пока глаза со странным интересом скользили по теплому трупу. Ещё теплому. Разводы остаются круглые, яркие, красные… с губ срывается тихий, неровный стон. Он нырнул лицом в мокрую тряпку и простонал громче, наслаждаясь резким запахом железа. Еще полчаса назад этот мальчик пел Её Светлейшеству, а теперь его голоса никто не услышит. Никогда.
“На то воля Великой Матери” - с сожалением хрипит надорванная от мучительных молитв гортань. “На то воля нечестивцев” - пресекает рассудок, и…
Что? “Нечестивцев”?! Как эта грязная мысль только прокралась в его голову? Лиам по собственной воле отринул море и ему даровали не просто возможность присоединится к последней молитве, но послужить госпоже больше, чем когда-либо.
Длинные пальцы крепко вцепились в окровавленную ткань и Уильям начал тереть с нарастающим бешенством, сопротивляясь коснувшейся его скверне. Он чувствовал её мерзкое, склизкое прикосновение не только снаружи, но и внутри.
Нет… нет, это не его. Это не в нём. Это оттуда. Из тела. Из мерзкого, притворно-прекрасного тела, что лежало здесь, ещё не остыв, как ложь, только что сорвавшаяся с языка.
Старейшины были правы - Лиам наглый, больной, дерзкий еретик. Ведь если не из его мертвого тела сочилась скверна, то откуда? Да не найдешь ты курса к Тихой Гавани и будешь проклят глубинами, мерзавец.
Разводы становятся больше прежнего. Кровь безбожника всё никак не оттиралась. Хочется плюнуть на это дело и по-зверски выпотрошить труп недостойного этого алтаря ублюдка, но Уильям сопроти… нет, нет-нет-нет. А зачем? За телом не вернутся, ведь о нем совсем скоро забудут, но будут приводить в пример послушникам о том, что бывает с теми, кто осмелился предать море.
Уильям оцепенел. Проморгался. Усмехнулся. Сраженный новой правдой он выронил тряпку в ведро с глухим всплеском и пал ниц, приластившись лицом к холодному, мокрому камню. Брови поползли вверх, губы застыли в невысказанном слове, а судорожный взор неуверенно метался по бездыханному телу на алтаре, пытаясь найти ответ на один-единственный вопрос: почему мерзавец оказался достойным этой чести, а не он, верный слуга?
Если старейшины оказались столь несправедливыми к посвятившему всю свою жизнь служению жрецу, но сжалились над неблагодарным выродком... нужно показать, как сильно они ошиблись. Самый преданный и покорный слуга всё это время находился у них прямо под носом, но чести удостоился безумец?
ЭТО НЕПРАВИЛЬНО!
Да, да... нужно... нужно показать, доказать, убедить...
Длань сама потянулась за спину и нащупала деревянную рукоять кривого кинжала. И тогда, с истеричной яростью, мужчина резво набросился на юношу. Первый удар вскрыл грудь, как старый мешок, а затем всё утонуло в истерии: лезвие вонзалось в плоть с мокрым хрустом, каждый удар - молитва, выкрик, проклятие. Он орал что-то бессвязное, плевался своей и нет кровью. Зубы сыпались из разбитой челюсти, глаза вытекли и размазались по щекам. Он разорвал живот до паха, словно хотел вывернуть жертву наизнанку, а потом с остервенением вгрызся в грудную клетку, проламывая её ногами, кулаками. Внутренности полезли наружу - тяжёлые, вонючие, шлёпающиеся на пол с мокрым звуком. Он продолжал, не разбирая, что режет: печень, кишки, мочевой пузырь - всё наматывалось на штормовую сталь, всё скользило под ногами. Жрец не останавливался до тех пор, пока тело не стало ничем иным, как окровавленным жутким месивом без лица, без черт, без имени.
И лишь под конец Уильям успокоился. Зависть неохотно сходила на нет. Гнетущая тишина, едва прерываемая неразборчивым шепотом, наконец стала ему источником утешения. Он всё сделал правильно. На то воля Великой Матери. А самое главное - он совсем не инакомыслящий еретик.
Нужно избавиться от трупа.
Он не знал имя своё, пока прилив не произнёс его - и плоть его отозвалась, как мёртвые отзываются на свет маяка.
.хꓕъѵʎ
[Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress][Work in progress]
Фоновая музыка
Последнее редактирование: